Тело — противный студень. Душа скукожилась до яблочного огрызка. Голова — помойка и отстойная яма одновременно.

Совсем скоро пойду спать. Опять, когда надо, не очень-то хочется. Может, выпить тёплого молочка? Попробую. Попробую... Пока, до завтра.

23 февраля

Вчера вечером к нам приехала Алиса. Всё было нормально, а утром выяснилось, что у неё температура больше 38 и ужасное самочувствие. Я растерялась, а Женя (милый, хороший!) категорически заявил, что Алиса должна остаться у нас. Алиса отказалась, и как мы ни уговаривали её, так и не согласилась: из-за гостей, которых она пригласила к себе. Дурёха. Балда. Пришлось её закутывать, как кулёму, везти домой, покупать ей лекарства и продукты. И всё равно сердце не спокойно: придёт кодла народу к ней, какое уж там лечение! А завтра ещё на работу собирается, и ничем, и никак её не переубедишь! Как бы она в результате не свалилась всерьёз. Господи, почему я уже не могу рявкнуть и повелеть ей делать то, что нужно? Правда, Женя всё равно на меня волком смотрит, считая, что я «не мать, а ехидна».

Грустно, грустно. Печально. Страшно. Хочется плакать. Но не плачется. Вот интересно — плакать разучилась. Куда-то слёзы подевались. Наверное, это результат действия лекарств. Но получается то, что все слезы и эмоции, которые раньше «выплакивались», теперь остаются внутри. А хорошо ли это?

Родители завели новую кошку. Алиса рассказала, что это четырехлетка, персиянка, испуганная прежней тяжёлой жизнью, с очень серьёзным взглядом, но весьма ласковая. Ужасно хочу посмотреть! Когда это теперь получится?..

Память ни к чёрту. Памятьни к чёрту. Памятник чёрту. Ха-ха...

Никакого стимула жить — вот оно главное, я поняла! Нет стимула. Нет перспективы. Нет будущего. Какое у меня будущее? У меня ведь жизнь уже кончилась. Как же я раздражаю Женю: опять высказался по поводу того, что я смотрю по телевизору. Интересно, когда ему уже надоест? Зачем так дёргаться самому и мотать нервы мне из-за ерунды? Впрочем, опять вспоминаю, как я реагировала на Шуриков футбол... Наверное, мне такое своеобразное наказание: вот, мол, почувствуй на своей шкуре, как он мучился. Возможно, я была не совсем права. Хотя со временем научилась мириться и с футболом: просто уходила в другую комнату, смотрела что-то своё или читала... Но Женя, видимо, из тех, кто будет бороться до конца. Только до чьего? И зачем, главное...

Созвонилась с Алисой: у нее 38,5. При этом хихикает-хахакает и слышны голоса её банды. Ч-чёрт! Просто не знаю, как реагировать и как быть. Впрочем, что уже сделаешь... Я ей строго-настрого велела с утра вызвать врача.

Хочу забиться в тёплый, тёмный угол, и чтобы никто меня не дёргал. Чтобы не звонили телефоны, чтобы ничего не знать... Собственно, я хочу смерти. Я уже устала. Совсем устала жить. Алисочка! Не болей, девочка моя! Заклинаю тебя, как в твоём младенчестве! У тебя сегодня были такие больные глазки! Я не расплакалась лишь потому, что разучилась плакать...

Лягу пораньше, что-то совсем изболелась душа. Слава богу, от Жени удается скрывать. Научилась...

Секта припадающих

Проходила я большую часть своей жизни на коротком поводке маминых представлений, маминого мнения, маминых суждений. Проторчала на болезненном колу её оценок и критических замечаний. Мой мозг был не самостоятельным органом отдельного человека, а неким придатком маминого мозга, с прямым сливом в меня именно её мыслей, свои собственные же были вроде продолжения «сливных», в лучшем случае — их творческим развитием, хотя чаще — простым копированием. Уже сейчас, думая и анализируя, понимаю, что те мысли и суждения, которые возникали в моей голове самостоятельно, без маминого «мозга-матки», воспринимались мной самой либо как крамола, либо как заведомая глупость. Ну, раз мама до этого не додумалась, значит, не стоит оно того. Вот один невинный пример... Нет, лучше два. Фильмы Сокурова... Мама их оценивала так: её ладони прижаты к груди, брови высоко подняты вверх, глаза округлены до предела, глубокий вдох — и:

— Гениально! — на мощном выдохе и с подстаныванием.

Я не понимаю и не принимаю эти фильмы. Они ни разу не тронули ни ума моего, ни сердца. После просмотра, кроме усталости и головной боли, я не чувствовала ничего. Я же имею право на своё мнение! Это я сейчас так говорю... А долгие годы я дублировала мамино отношение к предмету — на людях, естественно, своё же мнение о творчестве того же Сокурова считала позорным, не достойным быть высказанным вслух. Это просто я такая недоделанная, раз мне не нравится.

Религия. Когда мама ударилась в религию, я тоже с уважением и интересом стала смотреть в ту же сторону. Впрочем, тогда многие «ударились» об это... Мода такая пошла. Прыги-скоки от партбилета к причащению и покаянию. Моё отношение к сему известно. Но зрело оно внутри меня долго, тихо, не смея поначалу возникать и проявлять себя. В конце концов, я, конечно, не выдержала и всё-таки произнесла нечто вроде «бога нет!». Мама меня не побила, нет, она обречённо вздохнула:

— Что ж, у каждого свой путь...