Читаем Мама мыла раму полностью

От Адровой муж ушел к молодой. Теперь вся ядом изойдет. А что? Мужика ее понять можно: кому ж с такой змеей жить понравится. А Татьяну все равно жалко. Нормальная она баба, хоть и злая, конечно. Сколько лет уж с ней вместе работаем, привыкла.

Сволочи они все-таки, сволочи. Я так считаю: один раз женился, детей сделал, и все. Больше никаких. Таблетки там или вообще перевязать, на хрен. А то хорошо устроились: с женой жизнь прожили, попользовались, она постарела – не красивая, не стройная, так – обыкновенная женщина за пятьдесят. И давай – к молодой пристраиваемся.

Я понимаю – вдовец, как Петя. Жены нет – люби, сколько хочешь. А то нате: вторая молодость – новая семья.

Вообще никто не нужен! И не уйдет, и не обидит. Жизнь вот только проходит: год-другой – и старуха. Вот только Евин юбилей отметили, как май уже. Лето скоро.

Антонина Ивановна после примирения с Евой стала задумываться о жизни чаще, чем обычно. Ход ее мыслей поражал своей прихотливостью. Сначала она корила себя за то, что всю душу вложила в дочь, обделив сына. Поставив перед собой цель – воссоединить всех Самохваловых, – Антонина выбрала, как ей казалось, наиболее логичный путь, уверовав, что путь к сердцу сына лежит через заботу о внучке.

Антонина Ивановна примеряла на себя роль бабушки. Для этого велась предварительная работа, целиком и полностью состоящая из телефонных переговоров.

– Боря, – печально произносила Самохвалова. – Как у тебя дела, сынок?

Боря на том конце провода пугался и закрывал нижнюю часть трубки рукой, чтобы на вопросительный взгляд жены прошипеть: «Ма-а-ама».

Невестка Нина подпрыгивала от любопытства и периодически прикладывала свое ухо к трубке, из которой доносилось: «Не звонишь чего-то», «Мог бы узнать, как у нас с Катькой дела», «Или обидела чем?», «Что бы папа сказал, узнай он…»

Боря, как две капли воды похожий на отца, с ранними залысинами и уродливыми очками с толстыми линзами, слушал мать, изнемогая, а потом говорил:

– А ты чего хотела-то?

Антонина вздыхала и приглашала в гости, «да ну, в какие гости, ДОМОЙ». Подслушивающая Ниночка отрицательно мотала головой так старательно, что со стороны напоминала китайского болванчика на сквозняке: «Без меня!»

– Не знаю, ма-а-м, – юлил Боря. – Работы много – в выходные хотим отоспаться.

– Ты много работаешь, – сокрушалась Антонина Ивановна. – А тебе вредно. У тебя плохое зрение.

– У меня не только плохое зрение, – раздражался Боря, – но еще пятилетняя дочь и жена на окладе воспитателя.

– Ты сам их выбрал.

– А я что, должен был выбрать тебя? – взвивался Боря.

– Я этого не говорила.

– Ты это подразумевала!

– Неправда! – сопротивлялась Самохвалова, призывая себя к благоразумию.

– Нет, правда! – орал Боря. – Ты всю жизнь прожила ради себя! Ты даже Катьку родила ради себя, чтоб в старости не скучно было!

– Не смей так со мной разговаривать! – взрывалась Антонина и напоминала о сумме постоянно возрастающего долга.

– Не надо меня попрекать своими подачками. Заработаю – верну.

«Как же! – подумала Антонина, осуществляя в голове строгую калькуляцию. – Вернешь!»

– Верну! – словно читал материнские мысли сын.

– Не надо, сынок, – завершала разговор Антонина Ивановна и медленно, с удовлетворением, опускала трубку на рычаг.

В общем, план провалился. Но Самохваловы так быстро не сдаются. Утром Самохвалова звонила Главной Подруге Семьи и пафосно заявляла, что ее гложет чувство вины.

Ева обещала подумать и не торопилась успокаивать подругу: нотариус Шенкель не любила случайных слов, не подкрепленных четкими аргументами.

Тогда Антонина шла на работу и просила совета у брошенной Адровой, но та ни о чем, кроме подонка-мужа, говорить не могла.

– Разве это проблема, Тоня? – останавливалась Татьяна Александровна у входа в преподавательскую. – Ты послушай меня…

Выслушав Адрову, Самохвалова легко соглашалась, что ее проблема с сыном – это не проблема, а так, цветочки. Но эти цветочки не давали ей спокойно жить. Даже курсанты из Никарагуа замечали, что их «Антяниня Иванявня грустный», и ласково заглядывали русскому учителю в глаза.

– Все хорошо, – успокаивала Антонина своих «никарагуяточек» и продолжала монотонно диктовать текст: – «Родина – это твои мать, отец, брат и сестра…»