– Я без сопровождения не езжу, глупая Евка.

– Тогда уже спите здесь, у меня на глазах.

– Я буду стесняться, Ева, – по-стариковски кокетничал Пташник. – У меня бледное тело и дряблые мышцы.

– Не трогайте свои мышцы, развратный старик, – погрозила ему Ева Соломоновна.

– Не бойся, деточка, со мной ты в полной безопасности, – пообещал Александр Абрамович и дал уложить себя на стародевичью кровать, доставшуюся тете Еве от папы Соломона и тети Эсфирь. Аура семьи Шенкель мгновенно окутала уставшего от жизни и юбилейного куража ювелира, и он быстро захрапел. И никто не обиделся на шебутного старика, потому что даже его храп оказался способен повышать настроение.

– Не сердись на него, Тоня, – извинилась Ева Соломоновна. – Пожилой человек, быстро пьянеет.

– А дети у него есть? – поинтересовалась Катька, проникшаяся симпатией к ювелиру.

– Нет, Котя. Один как перст: ни детей, ни плетей. Всю жизнь его знаю – ни с одной женщиной не видела, – по секрету призналась тетя Ева.

– Может, он того? – предположила Антонина Ивановна.

– Ничего не того, – вступилась за Пташника Ева Соломоновна. – Он, между прочим, мою маму любил, всю жизнь.

– Ты ничего не путаешь, Ева? – засомневалась Самохвалова.

   – Нет, не путаю.

– Так она ж намного старше его была.

– Не так уж и намного: всего на три года. Просто она умерла рано.

– Тогда почему же он ее «тетя Эсфирь» называет? Они ж почти ровесники!

– До сих пор маскируется. Думает, что я ничего не знаю.

– А она что? Тоже его любила?

– Она папу любила. И знать никого не хотела, хотя он и был старше ее на двадцать один год.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала, Ева, – покачала головой Антонина Ивановна.

– Я тебе много чего еще не рассказывала, Тоня, – призналась Главная Подруга Семьи и пересела поближе к Катьке. – Кстати, серьги – с меня.

Ева Соломоновна подошла к своему секретеру, медленно повернула ключ, словно саму себя проверяя на искренность, достала знаменитый ларец и поставила его перед девочкой:

– Выбирай! Какие нравятся?

Катька зажмурилась при виде сокровищ и беспомощно посмотрела на мать.

– Даже не думай! – одернула дочь Антонина и погрозила пальцем.

– А ты не мешай, Тоня. В конце концов, это у меня сегодня юбилей. Хочу – казню, хочу – жалую. Выбирай, бат, – подбодрила Ева растерявшуюся девочку.

Антонина Ивановна в это время сидела молча и сверкала глазами. Ей хотелось вскочить, отодвинуть дочь в сторону, погрузить руки в шкатулку, чтобы наконец-то потрогать ее содержимое и выбрать то, что нужно, – красивое и дорогое.

Катькиным выбором мать осталась недовольна: уж больно мелкие были сережечки. Зато Ева выбор девочки одобрила и положила серьги в красную бархатную коробочку:

– Хороший у тебя вкус, Котя.

«О-о-очень!» – съязвила про себя Антонина, но виду не показала.

– Балуешь ты ее, Ева.

– А как же, – согласилась Главная Подруга. – Она же у меня одна…

Эта фраза Антонине Ивановне совсем не понравилась. Настроение резко испортилось. У Самохваловой возникло чувство, что она что-то потеряла, только вот что, никак понять не могла. Знала, что нечто важное, а слов для его обозначения не находила.

Потом дружно убирали со стола, Ева все время жаловалась на сломанную руку и проклинала мартовский гололед, Антонина мыла посуду, Катька примеряла сережки, прикладывая их к нетронутому иглой эскулапа уху, а Пташник игриво храпел, все время напоминая о своем присутствии.

Вызвали такси (все-таки небезопасно) и молча уселись на диване, каждая размышляя о своем. Вдруг Антонина Ивановна подскочила, как ошпаренная, и схватила подругу за здоровую руку.

– Господи, Ева! – кричала она. – Подарок! Подарок же я тебе не подарила. Так разволновалась, что не подарила по-да-рок! Стыд-то какой, Катька! И ты молчишь! Где моя сумка?

Антонина побежала в прихожую, вернулась с сумкой и стала судорожно переворачивать ее содержимое. Нащупав нужное, Самохвалова успокоилась и протянула Еве сберкнижку.

– Вот. Немного, но зато от души.

Глаза Евы Соломоновны вновь увлажнились, и она поблагодарила подругу, посетовав, что глупости все это, что лучший подарок для нее – это когда все пришли, и время нашли, и побыли, и слова добрые сказали…

Наблюдая в ожидании такси за творящейся суетой, Катька почувствовала, что устала, что волнений на сегодня слишком много и от чужих слез ее уже подташнивает, и вообще – юбилей удался на славу: один храпит, другие плачут, поэтому – пора домой.

Проводив гостей, Ева Соломоновна распустила волосы и начала стелить себе на диване, перебирая в памяти все детали своего юбилея. Пожалуй, она была счастлива в свои пятьдесят пять лет так, как не была счастлива ни в двадцать, ни в тридцать… Отходя ко сну, она не просила у Бога ни долгих лет жизни, ни крепкого здоровья. Она засыпала с чувством полной уверенности, что еще погуляет на Катькиной свадьбе и даже, вполне может быть, к своим ста годам сохранит трезвый рассудок. «А дальше посмотрим», – подумала Ева и захрапела слаженным дуэтом с Александром Абрамовичем. С днем рождения!

* * *