Читаем Мама мыла раму полностью

– Приличные люди джинсы не носят, – выносит приговор Антонина Ивановна. – Даже не мечтай.

Но потом раскаивается – на дворе двадцатый век – и звонит Мадаме на третий этаж: так, мол, и так, Валечка, очень джинсы нужны – Катя просит. А она, понимаешь, у меня одна. И Новый год на носу. Пусть ребенок порадуется…

Узнав цену, Антонина на секунду замолкает, но позиций не сдает и даже не торгуется. И понятно, почему не торгуется: Солодовников поможет. Зря, что ли, она обстирывает его и всяко там разно…

Договариваются. Примерить нельзя – это подарок. Зовет на помощь Санечку: пусть Ириска примерит. Та – ни в какую:

– Ты что, Тоня, с ума сошла? Моей шестнадцать. Она как только эти джинсы увидит, начнет скулить. А мы стенку купили – где я ей денег возьму?

Самохвалова – в полной растерянности: Валя обещала ждать до конца недели. Ни дня больше. «Хоть сама примеряй», – жалуется про себя Антонина, отчего злится все больше и больше, потому что Катька всему виной.

Женька Батырева, приплясывавшая на месте от холода, подпрыгнула при звуке хлопнувшей подъездной двери. Собака, так та просто рванула навстречу хорошему человеку – Кате Самохваловой – и водрузила ей на плечи свои грязные рыжие лапы.

– Фу-у-у! – заорала Женька и отделилась от забора.

Рена подпрыгивала от радости и пыталась лизнуть Катьку в лицо. Та отворачивалась по вполне понятной причине, но, скажем так, не в полную силу. Подошедшая Женька хлестнула поводком чепрачную овцу по заднице и по-хозяйски рявкнула:

– А ну сидеть! Кому я сказала!

Собака недоуменно уставилась на рассвирепевшую хозяйку, но команду выполнила, невзирая на хрустевшую под ледком лужу.

– Ты чего так долго-то? – сердито поинтересовалась Женька. – Я обморозилась уже…

– Русский доделывала, – легко наврала Катька.

– Доделала?

– Не-а…

Кате почему-то хотелось быть хуже, чем она была на самом деле: борзее, что ли, отвязнее.

– Я чего, дура, что ли, заморачиваться? – использовала она пашковскую интонацию. – Завтра спишу.

Женька Батырева не поверила собственным ушам и искренне возмутилась:

– Кать, ты чего врешь-то?

– Ничего не вру, – с меньшей уверенностью настаивала на своем Катя Самохвалова. – Надоело.

– Чего тебе надоело?

– Все надоело! – заявила девочка.

Батырева, обладавшая от природы каким-то внутренним тактом, углубляться не стала и к откровенности призвать подругу не решилась: захочет – скажет сама. Ну та и сказала: мать надоела, орет все время, тетки ее старые со своими рублями, хор этот дебильный и музыка, прыщи в зеркале, ноги короткие, зубы кривые, Пашкова – дура, молоко с пенками…

Пока Катька плевалась словами, не глядя подруге в глаза, Женька молча за ней наблюдала. Невысокая, нос острый, непропорционально большой, глаза водянистые, близорукие, серые пряди из-под шапки-буденовки, серо-голубая куртка с олимпийским медведем на рукаве, варежки на резинках… И говорит, говорит, не останавливаясь, даже пузыри вздуваются в углах губ.

«Странная, – размышляла Батырева, искоса глядя на низенькую Самохвалову. – Она вообще помнит, что я рядом иду?»

Катька не замолкала ни на секунду, словно ей дали последнее слово перед казнью. Ее лицо жило какой-то отдельной жизнью. Брови то ползли вверх, и тогда Женька догадывалась: удивляется. То собирались крышечкой у переносицы – значит, обижается. Свой танец выделывали многократно облизанные губы: вот правый угол пополз вниз, вот – левый, вот уже весь рот перекосило. Когда задрожал подбородок, Женька дотумкала: что-то не то с Катей Самохваловой. Нерадостное!

Батырева резко остановилась, встала перед подругой и дернула ее за плечи. От неожиданности Катька задрала голову вверх, и Женька увидела в ее глазах небо – ноябрьское, серое, размывшее зрачок, слившееся с радужкой. Неба было так много, что оно выплескивалось наружу, становясь прозрачным, как вода из-под крана.

– Кать… – У сердобольной Батыревой от жалости перехватило дыхание, и она притянула эту маленькую голову к себе. – Ты чего?

Катька от неожиданности оттолкнула подругу и выкрикнула:

– Ни-че-го!

Подпрыгнула Рена, думая, что прозвучало приглашение к игре, и залилась лаем, а Катя сломя голову понеслась к своему подъезду, сопровождаемая чепрачной овцой. Дверь хлопнула. Игра закончилась.

В квартире пахло свежесваренными щами. Антонина Ивановна варила их мастерски по какому-то своему рецепту, ингредиенты которого ничем не отличались от перечня, описанного в «Книге о вкусной и здоровой пище». Это, кстати, тоже была часть Катькиного приданого, как и швейная машинка.