Читаем Мама мыла раму полностью

Петр Алексеевич, обычно далекий от служебных соблазнов, стал активно пользоваться своими ревизорскими привилегиями, успокаивая себя тем, что это же не для себя. Для Тонечки. А у нее – девочка…

Он словно чувствовал, что его карьера стремительно движется к закату по ряду причин: во-первых, пенсионный возраст; а во-вторых, наступает время молодых. И тут уж ничего не попишешь. А ведь еще очень хотелось быть полезным и нужным, причем не ревизорской гильдии, а Антонине Ивановне Самохваловой, играючи вдохнувшей в него, Петра Алексеевича Солодовникова, новую жизнь.

Надо ли удивляться тому, что Солодовников стал суеверен? Ни в коем случае! Дрожа от счастья, Петр Алексеевич вспомнил все приметы, которые предупреждали о возможных неприятностях. Он пугался черных кошек, так и норовящих перебежать перед ним дорогу, баб с пустыми ведрами, голубей на карнизах, трещин на асфальте, числа тринадцать, рассыпавшейся соли, ибо все это свидетельствовало только об одном: встреча с Тоней может не состояться. Стоя у КПП училища, Солодовников тревожно вглядывался в лица выпархивающих из этой уродливой будки женщин, в каждой пытаясь разглядеть свою Тонечку. Поэтому, если Самохвалова не появлялась, Петр Алексеевич шел домой, ложился на кровать и в деталях вспоминал все нюансы предыдущей встречи. Тогда такая тоска наваливалась на Солодовникова, что впору было бежать к Антонининому дому и скрестись в дверь: «Пустите меня, пожалуйста, а то я без вас пропааду-у-у-у!» Пару раз он так и делал: правда, напомнить о себе стуком в дверь не решился, а потому, дождавшись темноты, стоял за школьным забором, как на боевом посту, уставившись на самохваловские окна. А ведь еще совсем недавно он был там! Среди них… И был бы сейчас, если бы не Катюшка…

Жизнь Кати Самохваловой невольно стала главной ценностью и для Петра Алексеевича: он вывел закон прямой зависимости своих встреч с Тоней от самочувствия главного Божества. Поэтому Солодовников старался ему служить, чтобы не вызвать гнева и максимально продлить время, отпущенное на счастье. Для этого Петр Алексеевич молился. Будучи человеком невоцерковленным, он не знал наизусть ни одной молитвы, поэтому сочинял их сам, иногда даже рифмуя отдельные строки. Получалось нечто вроде духовных стихов, которые можно обнаружить в толстых тетрадях «на всякий случай» у большинства бабушек.

Если хворала Катька, хворать начинал и Солодовников. И когда девочка корчилась от астматического удушья, Петр Алексеевич задыхался от нехватки воздуха, имя которому было «АНТОНИНА». Пока возлюбленная отсутствовала, Солодовников терял в весе, превращаясь в старика с черепаховыми лапками, седой щетиной и непромытыми глазами.

Сказать честно, он вообще бы не умывался, если бы не необходимость ходить на работу. В конторе наблюдали за превращениями Солодовникова и тихо поговаривали, что пора бы, пора бы нашему ревизору на заслуженный отдых. Начальство терло себе лоб, постукивало ручкой по столу, созревая для разговора с сотрудником пенсионного возраста, а потом наступало время – и в контору являлся благоухавший одеколоном, чисто выбритый Петр Алексеевич в свеженакрахмаленной рубашке с лицом достаточно немолодого, но при этом абсолютно счастливого человека. И тогда начальство шло на попятную, подозревая себя в особой мнительности и в потребительском отношении к человеку. Начальству становилось стыдно, и оно выписывало Солодовникову очередную премию.

   После третьей или четвертой за год внеочередной премии Петру Алексеевичу недвусмысленно намекнули о производственной необходимости – дать дорогу молодым.

– А как же я? – поинтересовался Солодовников.

– А вас мы всегда ждем в гости! – уверило его начальство и выдало обходной лист.

Петр Алексеевич огорчился, но не так чтобы очень. Скорее совсем не очень, потому что встречать Тонечку у КПП теперь было можно начиная с самого утра. И в течение дня. И так до вечера.

– Видела сейчас твоего, – сообщала Татьяна Александровна Адрова вернувшейся с пары в преподавательскую Антонине.

– Сидит?

– Сидит…

Самохвалова перекладывала тетради.

– Ты, Тонь, ему скажи, что ли: как-то это не совсем прилично…

Антонина вскидывала насурьмленные брови. Ей было обидно за Петра Алексеевича, воспринимаемого ее коллегами за городского сумасшедшего. Сначала говорили о лебединой верности пенсионера Солодовникова, потом – о патологической зависимости, теперь – об очевидном помешательстве.

– Разве нормальные люди так себя ведут?! У него что, никаких дел нет? – всплескивала руками Адрова.

– Он тебе мешает?

– Мне – нет! – с вызовом ответила Татьяна Александровна. – Он тебе мешает. Сейчас у КПП сидит, потом у подъезда твоего сядет… А потом ляжет… Тогда пиши пропало! Давно не нянчилась?

Антонина призадумалась и решила переговорить с Петром Алексеевичем. Солодовников слушал внимательно, не отрывая глаз от своей Тонечки, блаженно улыбаясь и облизывая языком пересохшие от постоянного дежурства на улице губы.

– Какая им разница? – только и сказал Петр Алексеевич, склоняясь над самохваловской рукой.