– Бочки тяжелые, но ты сильный, – сказал священник, его лицо было так близко, что Дэвиду пришлось делать над собой усилие, чтобы не смотреть в красные впадины вместо глаз. – И не забудь топор! Он лежит на поленнице в бойлерной. И когда будешь внизу, подкинь дров в печь. Замерзать насмерть нам совсем ни к чему. Теперь иди.

В первый заход он притащил две бочки. Возвращаясь в вестибюль, он тяжело дышал, руки горели от напряжения. Во второй заход он притащил еще две бочки. Прихватил лампу из столовой и заткнул топор за пояс. Это была единственная вещь, которая могла пригодиться.

По крайней мере, теперь он сможет себя защитить.

Я молюсь, чтобы с тобой все было в порядке, Питер. Будь я проклят за то, что послушался этого старого дурака!

Пул как-то умудрился самостоятельно доковылять до дверей часовни. Когда Дэвид возвращается в вестибюль во второй раз, священник уже ждет его там.

– Поставь три бочки в центр вестибюля, чтобы их было видно с балкона. Поставь их поближе к дверям.

– Может, определитесь? – огрызается Дэвид тоном, который еще недавно и представить себе не мог по отношению к главному священнику, тому самому, который когда-то избивал его розгами по рукам и спине в наказание за проступки, о которых он даже не помнит.

И Бог свидетель, как это приятно.

– Так их поставить в центре или у дверей? – спрашивает он уже мягче.

Пул отвечает не сразу, словно решает, не отчитать ли мальчика за тон, но затем нетерпеливо машет рукой.

– Просто сделай это.

Дэвид вздыхает и ставит три бочки на полпути между центром вестибюля и дверьми.

– Ладно, отец. Готово.

– Хорошо. Ты взял топор?

Дэвид достает его из-за пояса и сжимает, чувствуя, как он оттягивает руку. Ему кажется, что он слышит приглушенные крики, и его охватывает нетерпение, как огонь охватывает лес.

– Да. Отец, нам нужно спешить…

– Не дерзи мне, парень, – выплевывает тот, словно бьет хлыстом. – На первый раз я тебя прощаю.

Дэвид сглатывает. Надо отдать ему должное, даже без глаз он остается злобным старым ублюдком.

– Да, отец, – говорит он и ждет.

Пул кивает.

– Сорви кран от одной из бочек. Если не сможешь сбить его обухом топора, проруби дыру в дереве.

Дэвид смотрит на бочки темно-красного дерева, на металлические краны у их основания.

– Но… – начинает он, но Пул его перебивает:

– Живо! Ты сам сказал, нам нужно спешить!

Дэвид молча кивает, перемещает топор в руке тупым концом вниз и со всей силы бьет по крану.

Он с легкостью выскакивает, и из образовавшегося отверстия хлещет керосин, растекаясь по полу. Удовлетворенный, он подходит к Пулу.

– Готово.

Пул протягивает руку, нащупывает плечо Дэвида и хлопает по нему.

– Отлично. – Он берет Дэвида за руку и вручает ему жестяную коробочку. – Возьми мои спички и зажги лампу. Тебе придется нести лампу, оставшуюся бочку и топор. Справишься?

– Да, отец, – отвечает Дэвид, и ему противно, что он с такой гордостью исполняет желания старика.

Пул похлопывает Дэвида по щеке и улыбается. Кожа у него на ладонях шершавая, как наждачная бумага, и Дэвид едва сдерживается, чтобы не отшатнуться от его прикосновения.

– Хороший мальчик. По дороге я расскажу, что делать дальше. Теперь бери все, а я возьмусь за твой локоть, будешь меня вести.

– Ладно, но куда мы идем?

– Туда, куда ты хотел пойти все это время, сын мой, – говорит он, крепко, до боли сжимая руку Дэвида. – Отведи меня к другим.

<p>54</p>

Пробираясь ко мне, Джонсон грубо отталкивает Бартоломью в сторону.

А я снова, как идиот, словно окаменел. Я замер с открытым ртом, а мозг выкрикивает команды беспомощному телу:

ВСТАВАЙ! СРАЖАЙСЯ! БЕГИ! БОРИСЬ ЗА ВЫЖИВАНИЕ!

СПАСИ ИХ!

– Я… Стойте…

Джонсон тянется ко мне, а я так и не знаю, что делать. Единственное, что пришло в голову, – закричать, и я уже готов крикнуть, как вдруг посох Эндрю врезается сбоку в обожженное, изуродованное лицо здоровяка. Его голова дергается вбок, он ошарашен. Повернув голову, я вижу Байрона, который сжимает посох, словно монгольский воин, готовящийся к кавалерийской атаке.

Ошеломлен и Сэмюэл, у которого он каким-то образом вырвал посох, губа у него разбита. Видимо, Байрон врезал ему по зубам, а потом выхватил оружие.

Это выводит меня из состояния тупого оцепенения, и в мгновение ока я вскакиваю на ноги.

Может, самое время? Дадим последний бой?

Да будет так.

Я готов драться.

– Стоп! – выкрикивает Бартоломью, непонятно кому – нам, Джонсону или своим. Но все на миг замирают. – Джонсон, какой же ты гребаный идиот. Пустоголовый тупой бычара, – говорит он и пронзает меня полным ярости взглядом. – Я передумал. Лучше убей Байрона. Я хочу, чтобы Питер видел смерть своего друга.