Читаем M&D полностью

Имоджин отчетливо помнила тот день, хотя день был самый обычный. Она выключила будильник, встала с постели, надела халат и пошла в ванную. Открыла кран, выдавила зубную пасту на щетку, почистила зубы. Включила чайник, сделала два бутерброда – с колбасой и сыром. Выпила кофе. Позавтракав, накрасила ресницы, сняла халат, надела джинсы, свитер, кроссовки и куртку, вышла из дома. Проговаривала про себя всё, что делала, – нужно было сосредоточиться на самых простых вещах, чтобы не думать о нём. И о том, что он уехал, и, возможно, никогда не приедет.

Что же в нём было такого, о чём никак не забыть? И что это, в конце концов, такое?! Любовь? Тогда, как говорил Andrew, другой вопрос начинается: что такое любовь? Когда ей было 16, она могла ответить на этот вопрос. В 20 могла дать развёрнутый ответ. А сейчас 25-летняя Имоджин не может объяснить лексическое значение этого слова, так же, как не может понять, чем так пленил её парень, с которым она встречалась каких-то десять дней. В чем причина любовной горячки – в его неосознанно-порочном обаянии?

«Лучше б мы не переписывались и не перезванивались всё это время», – думала она. И тут же одёргивала себя: «Я бы тогда сошла с ума, как все, кто с ним связывается и резко лишается его внимания – синдром отмены».

В тот, первый день без него, она вышла утром из дома, взяла такси, и отправилась в Обуду. Таксиста попросила выключить радио – любая музыка казалась ей саундтреком к воображаемому фильму про неё, – несчастную девушку, которую вчера покинул возлюбленный.

Она решила целый день ничего не есть, и ходить, ходить по городу до изнеможения. Идя мимо Обудской приходской церкви, попыталась представить, как у него проходит это утро. Вот он прилетел из Москвы в свой Волгоград, приехал домой. Выходной день, жена, должно быть, дома. Интересно, займутся ли они любовью сразу, как только он снимет в прихожей верхнюю одежду, или у них это происходит строго в определенное время суток, и строго в определенном месте? Имоджин решила, что так оно и есть – такие, как Андрей, не женятся на девушках, отдающихся в туалетной комнате стриптиз-клуба через полчаса после знакомства.

С ней такое случилось впервые – секс в день знакомства, да еще в таком месте. И ей не пришлось жалеть, что позволила инстинктам взять верх. Да, на первобытной страсти, сексуальном инстинкте и химии серьёзные отношения не построить. Но то, что произошло, было настолько хорошо, что она, по его просьбе записывая на салфетке номер телефона, уже начала бояться влюбиться в незнакомого ей человека. Незнакомый? Но ей с первых минут знакомства казалось, что они очень долго дружат и знают друг друга от и до, и только в самом конце, когда она провожала его в аэропорт, поняла, что ничего-то ей не известно о нём.

«Переживает ли он так, как я, что мы вряд ли когда-нибудь встретимся? – об этом она подумала, оказавшись возле Римского амфитеатра. Внутренний голос ответил, что «…вряд ли, так же, как не вспоминает о других любовных приключениях, которые случались с ним в других командировках. Он ведь часто бывает в командировках, значит…»

Решив, что он не слился в экстазе с женой прямо у порога, она успокоилась. И даже развеселилась, подумав о том, что и ночью у него не будет с женой хотя бы десятой доли того, что было с ней, Имоджин, случайной знакомой.

«Но ведь не в монастыре же он находится!» – вдруг подумала она, завидев издали Монастырь Святой Клары.

«Наверняка поедет в очередную командировку, а уж там…»

От этой мысли ей вдруг стало плохо. Что, если Андрей каким-нибудь чудесным образом наблюдает за ней, видит её, всю такую несчастную?! Посмотрев на небо, сказала громко: «Смотри, как я страдаю – целый день решила не есть!» Вспомнив, что он не понимает по-венгерски, повторила то же самое по-английски. Прохожие удивленно посмотрели на неё.

«Выгляжу, наверное, как идиотка – хожу, что-то выкрикиваю на разных языках, кому-то что-то пытаюсь доказать своими нелепыми жестами. Хватит кукситься!»

Когда проходила мимо Дворца Зичи, стала прокручивать варианты развития отношений, если бы с самого начала решила покрепче привязать к себе этого парня. Чтоб поклялся в любви, попросил руку и сердце – как это делали многие из тех клиентов, которых они с Илоной разводили на Vaci Utca. Чтоб выучил венгерский и переехал к ней в Будапешт, или увёз бы её к себе в Россию. Тогда надо было вести себя по-другому – держать дистанцию, как с теми клиентами.

Вдруг ей показалось, что скульптура «Женщина с зонтиком» ожила и заговорила с ней.

– Соскучилась дама, ясно, без мужика, привыкла к баловству, а тут самые такие годы… А мужик-то какой! Тут всякая заскучает, ещё бы… Чем его теперь удержишь, дала ведь, а? Ясно, теперь ночи без сна, то ли жена родит ему ребенка, и привяжет накрепко к семье, то ли найдет себе лет шестнадцати куклу и…

И Женщина с зонтиком ехидно прибавила:

– Ничего, ничего, скоро помчишься к нему.

– Не твоё дело, – буркнула Имоджин, с неудовольствием взглянув на скульптуру, никогда она ей не нравилась.