Читаем Лупетта полностью

Вот такие пирожки с мышатами и ипритом. Получается, нас лечат химическим оружием. На фига только было выдумывать все эти капельницы с медленным введением, полугодовую пытку катетером, таблетки всякие. Проще надо быть, проще! Задраить в палате форточки, запереть дверь, привязать всех к кроватям и пустить через вентиляцию бурое облако. Кто задохнется — иншалла, и так был не жилец, а кто выживет, станет терминатором! Бюджетные деньги к тому же можно сэкономить.

Ах, плохо себя чувствуешь, бедняжка... Давай-ка посмотрим наши анализы. Что? У нас, оказывается, онкология, какая досада... Ничего, мы тебя вылечим, родимый, и не таких на ноги ставили. Вдохни только, соколик, вот этого газика, ну куда ж ты уворачиваешься, не плюйся, я сказал, терпи, казак, а то с раком будешь, дыши, дыши, глубже дыши, не филонь, я все вижу, во-о-от, уже хорошо, ну чего ты уже пузыри пускаешь, больно, сам знаю, что больно, енто ж боевое отравляющее вещество, а не хухры-мухры, ну зачем хрипишь, зачем зенки закатываешь, мы ж тебя еще не долечили... Вот те раз! Помер... Значит, не судьба. Следующий!

***

Не успела подушечка указательного пальца правой руки отправить исписанную виртуальными чернилами диатрибу к несостоявшейся хозяйке моего сердца, как наступило второе пришествие. Точнее сказать, не наступило, а подкралось, причем незаметно. Свалилось как снег на голову. Да какой там снег — сугроб! Даже не сугроб, по меньшей мере ледяная глыба, айсберг, вот-вот, именно айсберг, по сравнению с которым убийца «Титаника» покажется хилой сосулькой. Вообще-то я уже забыл о нем. Немудрено, ведь столько воды утекло. Давай-ка вспомним, когда это было в последний раз? Пожалуй, еще в гостинице, да-да, именно там, у автомата с презервативами, когда я выбирал число сценических костюмов для несостоявшегося jeune premier.

Для начала второе пришествие шумно прочистило горло. Потом поправило невидимую бабочку на шее, негромко почмокало губами и тут же без всяких вступлений вылило на меня целое ведро подсознательных помоев:

— Ну что, Кьеркегорушка, доволен? Славное письмецо накарябал, ась? Гордишься небось собой? Еще бы! Другой бы после этакого холокоста напился вусмерть и вены себе почикал али за виагрой в аптеку пошкандыбал. А мы не такие! Не-е-е, куда нам! Мы слепых котят горя в ведре водки не топим, енто не про нашу честь. Наши руки тянутся к перу, перо к бумаге. И какие перлы из-под нашего пера выходят! Какие стыки! Да вы искусный композитор дискурса, батенька! Без ложной скромности, настоящий епистолярный гений!

Все, баста! Перестань паясничать! Окстись, дружище! Посмотри на себя, ты же сейчас лопнешь от упоения собственным бессилием! Может, хватит трагедь нагонять, а? Ну не встал, с кем не бывает. Тоже мне вселенская проблема, что ж теперь, всем удавиться? И не надо изображать из себя худосочного отца экзистенциализма, спасовавшего перед Региной Ольсен. Ты, мой мальчик, не великий датский философ. И даже не великий импотент, что, впрочем, хуже для тебя. Сказать тебе, кто ты? Эй, не отворачивайся, послушай меня, ведь с тобой никто больше не будет так откровенен. К тому же я не могу больше молчать. Вижу, что без меня ты совсем изойдешь, если не спермой, то патокой. Пора добавить ложечку дегтя, тебе не кажется? Знаешь, ты какой-то ужасный трус, ты боишься, боишься жизни. У тебя совершенно идиотские представления о том, как все должно быть. Для тебя жизнь — словно домашний театр, где ты обожаешь тщательно выбирать декорации, примерять костюмы, вставлять разноцветные фильтры в юпитеры, драить лысой шваброй сцену, муштровать суфлера и — самое главное! — устраивать фейсконтроль зрителям на входе. Похлопать каждого по карманам, пощупать под мышками, пошерудить в дамских сумочках, чтобы, упаси Бог, не пронесли в зал твоих чувств гнилую помидорину или тухлые яйца. Еще бы, ведь все надо предусмотреть, да? Если закидают в случае провала, потом позору не оберешься! Ну хорошо, допустим, ты играешь в театр. Так играй же, играй до конца, зажмурь глаза, стисни зубы и играй, даже когда весь твой вшивый реквизит летит в тартарары, оборвавшийся занавес пыльным мешком оседает на сцене, суфлер хрипит эпилептической пеной из будки, а с галерки раздается залихватский свист соловья-разбойника. Что, не нравится тебе такой театр?! Ну тогда давай пиши, высасывай из пальца вымученные метафоры, давись своей малохольной трагедией, как грудничок искусственным молоком, и катись ко всем чертям!

 Письмо я так и не отправил.

***

Под утро в палате появился новый посетитель. Он прокрался сюда неслышно, как заправский шпион, когда все еще спали. Сначала о его присутствии ничто не говорило, но постепенно вокруг стали происходить странные перемены, сначала робкие и незначительные, но затем все более и более заметные.