Читаем Лупетта полностью

Почему, почему после всего этого она еще приводит меня домой, говорит со мной, встает босыми ногами на спинку кресла, ой, мамочки, падаю, помоги, достает со шкафа старые черно-белые фотографии, посмотри, это я в школе, изменилась, да, улыбается, улыбается, словно все нормально, словно все как всегда, а вот это снимал мой учитель французского, видишь, какая я была смешная, в то время как я распадаюсь, распадаюсь в реакции самоуничижения, но при этом сижу как ни в чем не бывало и смотрю, внимательно смотрю сквозь эти серые картинки, на которых долговязая девочка-тростиночка с такими знакомыми глазами сидит задумавшись, смущенно улыбается, куда- то бежит, выглядывает из-за дерева, представляешь, этот учитель, кажется, был в меня влюблен, а мы с мамой и не догадывались, хочу исчезнуть, нажать на какую-нибудь кнопку и исчезнуть, однажды летом он предложил маме увезти меня на выходные к себе на дачу, чтобы интенсивно позаниматься французским, незаметно нажать на нее и выключиться, как прибор, отслуживший свой срок, у него ведь были жена и дочка, мама думала, они поедут с нами, а дочка заболела, и он был один, выключиться так, чтобы не осталось потом ничего, даже горстки пепла, зачем пачкать кресло, там ничего не было, на этой даче, он даже ко мне не прикасался, просто пел песни под гитару и фотографировал, мне нужна только эта кнопка, мама только потом спохватилась, когда после дачи он стал слать мне письма со стихами, он их сам кидал в почтовый ящик, представляешь, совсем свихнулся, а ты что, не видишь, я ведь тоже почти свихнулся, и теперь, чтобы окончательно слететь с катушек, осталось только повторить все по кругу.

— Все кончилось тем, что мама ему позвонила и дала от ворот поворот. А письма порвала и выкинула. Но я успела переписать несколько стихотворений, могу показать. Наверное, я потом пожалею, но все же... Давай забудем эту дурацкую гостиницу и попробуем еще раз, я думаю, ты просто переволновался, но перед этим послушай меня, сейчас, похоже, самое время, ты только не обижайся, ладно, понимаешь, каждый раз, когда я ловлю твой взгляд, мне кажется — ты глядишь на меня, а видишь кого-то другого, нет, не другую девушку, это было бы слишком просто, не кого-то конкретно, а некий идеал, идеальное существо, я только недавно поняла, что мне напоминает этот взгляд, так одна женщина в черном платке на икону Богородицы смотрела, когда мы с мамой ходили на пасхальную службу, я еще подумала, вот она, истинная вера, а потом появился ты с таким же взглядом, честно говоря, сначала мне это даже льстило, а потом стало немножко не по себе, и, наконец, сейчас просто неприятно, не надо на меня больше смотреть с таким обожанием, таким религиозным обожанием, договорились, я не икона, не ангел и даже не фотомодель, я обыкновенная, пойми, самая обыкновенная, и у меня все как у других девушек, если не хуже, вот видишь, ну что ты так дрожишь, как будто это не у меня первый раз, а у тебя, тебе неприятно смотреть, я тебе не нравлюсь, может ты представлял мое тело по-другому, ну скажи, не молчи, мне ведь тоже нелегко с тобой говорить, я думала, все будет по-настоящему, а не так, как у нас, послушай, если у тебя действительно с этим проблемы, только скажи, я пойму, в конце концов мы можем просто остаться друзьями, надо было раньше все объяснить, считаешь, я бы не поняла, ну что ты бормочешь, не слышу, сам не знаешь, что с тобой такое, да, что и говорить, тяжелый случай.

***

Днем как-то не так. Порой даже забываешь. Особенно когда читаешь или слушаешь музыку. Все-таки я привык к нему. За четыре месяца каждый может привыкнуть. Даже если с перерывами. Даже когда саднит. Но по ночам совсем другое дело. Ночью я чувствую себя рыбой, пучеглазой глубоководной рыбой, попавшейся на острый крючок катетера, хрипящей и извивающейся, но постепенно теряющей силы в неравной борьбе со спиннингом химиотерапии.