Читаем Лупетта полностью

Я теперь девушка свободная, какие будут предложения; первое предложение раствориться в капельках дождя, скользящих по твоей щеке, второе предложение обернуться огоньками машин, отражающимися в твоих глазах, третье предложение воплотиться волнением, с которым ты кусаешь губы; люди добрые, помогите выкарабкаться, вылезти, выползти из навязшего в зубах сценария, я чувствую себя рукой, на которую вместо белой лайковой перчатки упорно натягивают потный вонючий носок; седой швейцар с военной выправкой смотрит с пониманием, в его мыльном взгляде неправильные мысли, это не то, что вы думаете, товарищ в отставке, это совсем другое, ну почему вы все мне не верите, мокрые стены пахнут грибным отчаянием, все пойдет как по маслу, ты догадлив, Чебурашка.

Я теперь девушка свободная, какие будут предложения; первое предложение окрасился месяц багрянцем, где волны шумели у скал, второе предложение поедем, красотка, кататься, третье предложение давно я тебя поджидал; седой швейцар с военной выправкой понимающе подмигивает; нет, все должно быть по-другому, как объяснить ей, что это неправильно; номинанты нобелевской премии по любви в обнимку летят по коридору, а это точно наш этаж, чертыхаясь, ковыряются в замке, ну все, придется звать на помощь, смеясь вваливаются в номер, а тут, кстати, ничего, целуются, путаясь в одежде, аккуратнее, не порви, в нетерпении падают на застеленную кровать, да, да, еще, еще, я люблю тебя, и я, и я, и я того же мнения, по-другому и быть не может, все как у людей.

Я теперь девушка свободная, какие будут предложения; первое предложение ты правишь в открытое море, второе предложение здесь с бурей не справиться нам, третье предложение в такую шальную погоду нельзя доверяться волнам; а ты куда подевался, маленький паршивец, затихарился там внутри, давай, малыш, подай голос, поддень меня, ты что, не видишь, ведь сейчас самая подходящая ситуация, лучше не найдешь, момент истины, так сказать, давай же, покажи нам все, на что ты способен, демосфен иронии, цицерон сарказма, исократ язвительности, да уснул ты там что ли, ну не молчи, слышишь, не молчи, пожалуйста, я не слышу твоих нападок, крой меня на чем свет стоит, как тебе будет угодно, не важно, с акцентом или без, давай же, смелей, первый раз сам прошу, ну что тебе стоит, а, унизь меня, не стесняясь в выражениях, посмейся над моими чувствами, сморозь пошлую шутку, ляпни любую гадость, скажи, какая я скотина, мерзкая и тупая скотина, которая только и думает о том, чтобы отчебурашить смазливую девчонку, молчит, молчит, молчит, как крови в рот набрал, только этот чудовищный звон, когда же наконец он утихнет.

Я теперь девушка свободная, какие будут предложения; первое предложение давай уйдем отсюда, второе предложение просто развернемся и уйдем, третье предложение придумаем что-нибудь получше.

Седой швейцар с военной выправкой предупредительно распахивает дверь, я закрываю зонтик, пропускаю Лупетту вперед, Освенцим вентиляции пышет в лицо, режет глаза, перед сексом не надышишься, да, стойка Reception прямо и налево.

***

Подушка дней моих суровых, признайся, сколько голов навечно упокоилось на твоем пухлом плече. Ты, конечно, будешь хорохориться, утверждать, что я у тебя первый, но я-то вижу, что под застиранной до дыр наволочкой, как бывалая шлюха — следы сифилиса, ты прячешь несмываемые следы смерти. Я изучаю эти выцветшие разводы, как китаец, гадающий по «Книге перемен», и в каждом из пятен Роршаха мне видится анамнез больного, оставившего на тебе последнюю подпись.

Вот этот застывший ручеек, должно быть, вытек изо рта идеалиста, до последней минуты не верившего в свой приговор.

А эта робкая лужица, наверное, оставлена вечным неудачником, по дьявольской иронии в точности повторяя первую кляксу, поставленную им на школьной тетради.

Непонятно лишь, откуда взялся вон тот плевок, впечатавшийся в твое пузо, словно клеймо проклятия. По всей видимости, его автор — неисправимый гордец, не нашедший ничего лучшего, как плюнуть прямо в блендамедный оскал склонившейся над ним дамочки в черном капюшоне. Но не рассчитал силы, бедняжка, плевок упал обратно на подушку, а дамочка только рассмеялась наглости строптивца.