Читаем Лупетта полностью

Водитель притормозил. Я расплатился. Открыл дверцу. Вышел. Открыл зонтик. Подал Лупетте руку. Она выпорхнула из машины прямо в мои объятия, и мы сразу стали целоваться. Но что-то мешало мне, как обычно, «ласточкой» нырнуть в ее поцелуй. Не получилось даже «солдатиком». Всему виной была эта ужасная какофония, бритвенной резью отдающаяся в ушах. Словно невидимая рука повернула до максимума ручку громкости с надписью «Звуки большого города». Фальшивящие миелофоны дождя в водосточных трубах, свербящие колодки машин, тормозящих перед светофором, шаркающие подошвы прохожих на ржавых крышках люков, наждачный шелест неразличимых голосов. Да черт с ними, со звуками! С хозяйкой моего сердца тоже творилось что-то не то. И дело тут не в двух рюмках текилы. Она вела себя чересчур... чересчур напористо. Слишком напористо для моей Лупетты.

***

Днем наша палата больше всего напоминает зал ожидания на провинциальном железнодорожном вокзале. Если бы я захотел нагнать пафоса, то назвал бы его Залом Ожидания Поезда до Станции Смерть. Но вся петрушка в том, что нет тут никакого пафоса. Днем с огнем не найдешь. Раньше мне казалось, что когда человеку прямо в ухо суют секундомер обратного отсчета, он сразу меняется. Начинает считать, а значит, ценить оставшиеся часы. Дудки. Если не обращать внимания на явные стигматы смерти, украшающие наши тела, те, кто здесь лежит, меньше всего похожи на людей, готовящихся к последнему прости. Несколько месяцев, проведенных в этой палате, позволяют представить наиболее типичную схему поведения, которой следует большинство моих соседей. Как ни странно, с классическими стадиями умирания, о которых твердят онкологические талмуды, она имеет мало общего. По моим наблюдениям, за исключением первичной паники и финальной агонии есть только одна стадия. Я ее так и назвал: «Ожидание поезда».

Прежде всего постучите по дереву. Постучали? Не слышу, громче! Вот, уже лучше. Тогда поехали. Итак, вам стал известен неутешительный диагноз, который в народе именуют сочетанием двух страшных слов «рак» и «кровь». Стадия IIIb или IV (по статистике, большинство больных узнают приговор слишком поздно). По уму, надо бы сразу свести счеты с жизнью любым доступным способом, но по жилам уже разлился парализующий волю яд по имени надежда. Впереди «жесткая» химия и пересадка костного мозга. Отсюда и начинается свистопляска: поиск донора костного мозга, поиск 30 тысяч долларов на трансплантацию (если их нет, придется продать квартиру), поиск лекарств, выбор стационара... Все это выглядит как жалкая пародия на охоту за дефицитными билетами на поезд дальнего следования. Можно было бы полететь самолетом, причем без нервотрепки, и оказаться в пункте назначения уже через считанные часы. Но вы решили растянуть удовольствие и выбрали поезд. Представьте, что муторная очередь в кассу, вопли и взятки спекулянтам наконец-то позади, и, сжимая в одной руке драгоценный билет, а в другой — видавший виды чемодан, вы оказываетесь на вокзале. Но тут механический женский голос объявляет, что отправление состава задерживается вплоть до особого распоряжения, и, вволю наругавшись, вы направляетесь в зал ожидания. Раньше вам здесь бывать не приходилось, поэтому все вокруг вызывает живой интерес: храпящие пассажиры на скамейках, носильщики, уборщики, бомжи и прочая вокзальная шушера. Но довольно быстро вы привыкаете к своему окружению и пытаетесь по возможности скоротать время. Выбор, правда, невелик: чтение, музыка, разгадывание кроссвордов, перебирание четок, а для особо общительных — карты или дешевый треп на злобу дня... Не успев познакомиться, вы готовы до хрипоты спорить с багроволицым соседом о судьбах страны и мира. Время летит незаметно, и когда вы уже начинаете забывать, где сидите, динамик неожиданно каркает: «Состав подан под посадку», — и вы судорожно хватаетесь за чемодан. Но что это? Просторные своды зала ожидания внезапно сжимаются до синих больничных стен, пассажиры оборачиваются соседями по палате, носильщики — санитарами, проводники — докторами, и вместо того чтобы пригласить вас в купе, они всаживают в ключицу саднящую распорку, подсоединенную трубками к каким-то склянкам с булькающими жидкостями. И вместо привычной фразы «Просим пассажиров занять свои места, а провожающих выйти из вагонов» сквозь посмертное марево до вас доносится: «Просим родственников и друзей пройти в зал, чтобы проститься с покойным».

Представив эту картину, я даже прыснул со смеху. Но Геннадий Петрович так громко спорил с Виталиком о политическом будущем России, что на меня никто не обратил внимания.

***