— Я то могу побыстрее, — Кулебякин развел руками. — Химия не может. Нужно подготовить бумагу… И все такое… Извините… — застенчиво стал бормотать Вадик. — Только процесс катализа неделю займет… Но если в ущерб качеству… То… Хотя выдавать некачественный рисунок не в моих правилах… Но если вы будете настаивать… Извините… Это вам не сургуч сварить… Извините…

— Хорошо, хорошо, — Родион прервал его бормотание. — Две недели так две недели, черт побери.

— Ладно, — с благодарностью кивнул Кулебякин. — Я не люблю когда меня торопят. Мне нужно настроится… И все такое…

— Еще одна маленькая деталь, — сказал Родик. — Сколько это будет стоить?

— Немного, — Вадик посмотрел на Родиона чистыми детскими глазами. — Я много не возьму. Вы Наткин знакомый и все такое… А мы с ней восемь лет в одном классе учились. Я ее за косички дергал… Извините… — Кулебякин смущенно посмотрел себе под ноги.

— Сколько? — терпеливо спросил Родик.

— Ну, — заюлил Вадик. — Реактивы нынче дорогие. Жить то как-то надо… И вообще, сами понимаете… Извините…

— Ну?

— Семьсот… Дорого?

— Чего — семьсот? — чувствуя подвох, переспросил Оболенский.

— Американских президентов, — сказал Вадик. Вы считаете, что семьсот долларов это дорого за старинный документ, тем более автограф самого государя Ивана Грозного?

— Не понял, — сказал Родик. — Какой старинный документ? Где старинный документ? Какой такой автограф? Это же подделка!

Вадик Кулебякин насупился и сел на тахту.

— Очень обидные мне ваши слова, — сказал он и засопел. — Я настоящий Рисовальщик. Я подделок не делаю. Вам нужен этот старинный документ — вы его получите. Не хотите — купите в канцтоварах набор китайских фломастеров и нарисуйте сами. Вот. Извините… И все такое… — он отвернулся к окну и стал смотреть на свою последнюю картину за стеклом трехлитровой банки.

— Ладно, — сказал Родик, вставая со стула. — Через две недели вы получите пять сотен и не одной американской копейкой больше. Торговаться больше не советую.

— Хорошо, — оживился Вадик Кулебякин. — Только для вас и Наты. Давайте текст.

— Вот, — Родик достал из кармана пиджака бумажный листок и протянул Кулебякину.

Вадик развернул его и стал читать про себя, медленно шевеля губами.

— «… и жалую в вечное владение Солнце в поднебесье. Иван Грозный, государь всея Руси…», — в слух прочел он последнюю фразу. Даже не прочел, а как бы сглотнул на одном дыхании. — Синтаксис придется немного изменить, — выдохнул Вадик. — Таких речевых оборотов в то время не было. Уж поверьте мне. Я этим вопросом немного занимался… А так ничего… Правильно. И все такое… Вы изучали историю России? — спросил он Родика.

— Чего я только не изучал, — отмахнулся Родион подходя к двери и беря в руки Наткин зонт. — Я зайду через две недели. Хорошо?

— Заходите, — сказал Кулебякин. — Примерно в это же время. Я думаю работа уже будет сделана.

— До свидания, — сказал Родик, еще раз окинул взглядом жилище Вадика Кулебякина: одуванчики, картины в банках, шкаф-лабораторию и покачал головой. — Нет, гражданин Кулебякин. Вы не сумасшедший, вы даже не божий одуванчик… Вы ЖУК!

Вадик уставился на Родиона.

— А как вы догадались? — спросил он.

— Интуиция, — сказал Родик и вышел из комнаты натолкнувшись в дверях на старушку-соседку с кастрюлей борща наперевес. — Извините, бабушка, — сказал Оболенский. — Я весь в пардонах. Где тут у вас дверь?

— Там, — каркнула бабуля в сторону выхода и добавила. — Вадик, Проводи человека!

— Извините, — послышался голос Вадима Кулебякина, но Родика уже и след простыл.

Глава девятнадцатая

В которой выясняется, что жизнь подчинена четырем математическим действиям, но Родику не одно из них не подходит, потому, что примитивная математика идет вразрез с его убеждениями

Охота началась.

Родион Оболенский шел по следу, как гончая почувствовавшая запах зайца, распутывая петли и продираясь сквозь ольшаник в погоне за жертвой. И сколько бы косой не хитрил, сколько бы не петлял, ныряя в овраги и прячась за перелесками, ему все равно не уйти от острых зубов. Потому, что в этом и состоит смысл охоты. Один убегает — другой догоняет.

Все просто. Можно сказать больше. В любой охоте жертва в принципе обречена быть загнанной, пойманной и освежеванной.

Для Родика уже не имело значения как он это сделает, каким таких хитрым, заковыристым способом он добьется своей цели. Для него имело значение только то — что жертва существует, и этого ему было вполне достаточно. Он уже ясно предвидел финал. А в финале, посреди широкого дубового стола, на серебряном блюде, свесив ножки, лежал запеченный, а точнее спекшийся, ароматный, фаршированный заяц, нашпигованный «капустой», любовно украшенный «зеленю», но, естественно, не киндзой, петрушкой или, там, листьями салата, а благоухающими типографской краской долларами.