Читаем Луна за облаком полностью

— Как же так? А у меня билеты в кино...

Потом до него дошло. У него задрожали губы и жалкая улыбка скользнула в уголках рта.

— Какие тебе билеты? Я уезжаю. Эго решено твердо. Прошу те­бя об одном. Очень прошу... Не отговаривай, не надо меня отговари­вать.

— Я останусь тогда... совсем один,— сказал он глухо.

Софья промолчала.

— Ты его любишь?

— Я не могу его забыть.

— Но ведь после всего случившегося у тебя не будет с ним счастья!

— Может быть, и не будет. Но хоть что-то...

— Не продолжай, пожалуйста. Меня не возмущает то, что ты говоришь об отьезде. Меня возмущает твоя маскировка. Ты давно задумала уехать. Теперь я все понял. Ты уподобляешься бабочке, порхающей с цветка на цветок.

— Уж лучше бы ты сказал, что я уподобилась бабочке, летающей от огня к огню и нимало не заботящейся о сеоих крыльях.

— Одно от другого недалеко.

— Я просила не отговаривать меня. Неужели ты будешь доволен жизнью, зная, что я сплю и во сне вижу, как возвращаюсь домой?

— Разумеется,— сказал он холодно. — Ложь — вот единственное, чего я не могу тебе простить. Ты долгое время обманывала меня. 06- манывая, ты ставила на карту нашу любовь. Или ее вовсе не было? Не было, да?

— Ах оставь ты!.. В чем бы я тебя обманывала? И какую выго­ду для себя я могла извлечь, принимая решение сойтись с тобой? Какую? Приобрести ненависть твоей жены и твоих детей, холодную настороженность твоих родителей, слезы моей матери? Приобрести сплетни подруг и знакомых, которые никак не могут понять, почему я уехала, и потому не могут успокоиться? Не в этом ли я искала для себя выгоду?

— Ты не достойна высокого чувства, коль способна на столь низ­менные. Неужели ты сомневалась в моей порядочности?

— Не надо так говорить обо мне,— попросила она. — Я распла­чиваюсь немалой ценой за все...

Этот трудный и тяжелый для них разговор то утихал, то вспы­хивал с новой силой. Обвинения сталкивались с обвинениями, откро­вения гасились подозрительностью, упреки перемешивались с моль­бами и весь поток едких и злых слов терзал их обоих, хотя, как это часто бывает, они напрасно мучили себя, потому что ничего уже не могли изменить. Если бы в те минуты они подумали о будущем, по­думали о том, что пути их разойдутся навсегда, что очень скоро но­вые заботы и планы будут одолевать их каждодневно и вне всякой связи с тем, что где-то живет «он» или где-то живет «она», если бы в те минуты они смогли взглянуть на окружающий их мир с некоей высоты, они бы поняли всю бесцельность и ненужность этого труд­ного и тяжелого разговора.

Записи Догдомэ, сделанные ею вскоре после приезда Софьи: «Я хотела, я должна уничтожить все то, что я пишу. Но не могу. В этом дневнике, мне чудится, живет частица моей любви. Люблю я, наверное, сильно. Люблю так, как всегда хотела любить. Я не могу на него ни сердиться, ни обижаться. Да он ничего и не сделал тако­го... Да, он не может меня любить, но разве он виноват в этом?

Но любит ли он хоть кого-нибудь? Может ли он вообще любить?

Я стараюсь приучить себя к мысли быть вместе с Вовкой, моим хабаровским другом, с которым, возможно, я уехала бы... будь он решительней. Он хороший. Но он — не ты, Трубин. Вот сейчас вижу твой вчерашний взгляд, пронизывающий насквозь, и улыбку, пони­мающую все...

Наверное, мне не быть ничьей женой, пока ты существуешь.

Ворваться в твою семью, пусть не совсем в твою, я не могу. И не умею, не в моем характере, да и бесполезно. Ты же меня не под­держишь, слишком для тебя крутой поворот: отказаться от выверен­ного ритма жизни и почти полной свободы от жены.

Есть слух, что Софья и Григорий не сошлись. Если бы так... В это никак не верится. Живут в одной квартире... Рано или поздно — они помирятся. Он ее простит. И она его...

Да, ты, Григорий, не откажешься от своей свободы. Твой путь с Софьей Васильевной, на мой взгляд, можно сравнить с восьмерками. Восьмерка за восьмеркой... У вас с ней две жизни, два русла и они пересекаются только там, где пересекаются линии в восьмерках.

Я не думаю, что ты доволен такой своей жизнью, но ты или не веришь в возможность иной жизни, или не стремишься к ней. Может быть, ты и прав. Но мне всегда представляется единым жизненный путь двух сердец, именуемых мужем и женой».

Глава семнадцатая

Переносная будка не помогла Бы- ховскому. Трубин велел пригото­вить две штольни. В обе залили по кубику бетона. Привезли тран­сформатор. У рубильника дежурили по очереди. Термометры опуска­ли в штольни на веревке. Подскочило за сорок градусов — команда: «Быховский, отключи!» Упало за восемнадцать: «Быховский, включай!»

Колька Вылков после смены домой не уходил, торчал в цехе до полуночи. Райка с ним. В ее обязанности входило поливать кубики соленой водой, чтобы бетон не замерзал сразу.

На седьмые сутки один кубик вынули, увезли в лабораторию. Анализ обрадовал: половина проектной прочности достигнута! Вто­рой кубик прогревать прекратили — бетон сам дойдет до нужной прочности. Жди одиннадцать дней. Это уже по справочнику.