Читаем Луна за облаком полностью

Узнав, что Чимита землячка Шайдарона, женщина смутилась и почему-то быстро стала застегивать пальто. Она замолчала, думая о чем-то своем, а Чимита не нарушала ее раздумий, потому что по­нимала состояние собеседницы. Та только что сказала ей, что от нее уходит муж...

— Вы извините меня, милая девушка,— снова заговорила жен­щина.— Может быть, это и унижение с моей стороны... Хотя, конеч­но, унижение. Чего уж там! В моем положении раздумывать и выби­рать не приходится. У меня дети. Ради детей... Только ради детей! Дело в том, что... мой муж собирается уехать с женой одного инже­нера из треста. Я была у этого инженера. Думала найти у него под­держку. А, по-моему, он вовсе и не помышляет удерживать свою жену от ужасного шага. Может быть... Милая девушка, извините. Очень неудобно... Так неудобно говорить вам. Нельзя ли как-то по­влиять хотя бы на того инженера? Его фамилия Трубин.

— Но что я сделаю?— Чимита развела руками. — Разве я могу вам помочь?

— Поговорите с управляющим. Он вызовет Трубина. Убедит... Мужчина с мужчиной...

Женщина приложила платок к глазам.

— А вы сами сходите к управляющему. Почему бы вам не схо­дить?

— Неужели вам так трудно?

И вот уже нет для Чимиты никакого шума дождя. Остался в ушах только голос: «Неужели вам так трудно?» И жалости тоже нет. «Как она не понимает, разве можно просить, не зная, за кого?»

Чимита облегченно вздохнула: из-за поворота вывернулось такси.

Внешне Софья, может быть, мало изменилась. Черные волосы с пробором спадали ей на плечи. Прямой, слегка удлиненный нос, мягкие припухшие губы, серые выразительные глаза. Вероятно, не часто бывают такие лица у женщин. Когда Трубин смотрел на нее сбоку, ему казалось в ней что-то мужское и, чтобы передать кому- либо из своих знакомых тот видимый ему образ жены, он не находил ничего более подходящего, как сказать: «У нее что-то гоголевское, да-да, в ее профиле... Этот характерный нос и эти волосы». Все на­ходили, что Трубин, пожалуй, прав. И даже кто-то пошутил: «Есть же тургеневская женщина. Почему не быть гоголевской?»

Софья работала в производственном отделе инженером по фи­нансированию. Строительные участки, субподрядные организации, Стройбанк... Одни подают сведения, другие — требуют. А Софья меж­ду ними. У нее два белых листочка и один синий. Синий —это акт приемки строительно-монтажных работ. Белые — это справка о сто­имости строительных работ и акт приемки выполненных работ. После каждого месяца и после каждого квартала и года Софья офор­мляла эти акты и справку и отсылала их в Стройбанк для того, что­бы стройка финансировалась.

Три листка: два белых и синий. А в них было упрятано до соро­ка тысяч расценок. Из-за этих расценок у Софьи вспыхивали споры с начальниками участков и представителями субподрядных органи­заций. Приходилось шуметь до хрипоты, до болей в затылке, выта­скивать из шкафа толстые справочники... Пока отправишь эти три бумажки в Стройбанк с подписями заказчика, подрядчика и субпод­рядчика, на все наглядишься и всего наслушаешься.

Григорий учил ее, как проверять субподрядчиков и строитель­ные участки. «Ты пойди туда-то и посмотри то-то,— твердил он. —

А то они опять тебе «клинья забивают». И она шла, находила ошиб­ку, просчет или просто жульничанье и вносила поправки или в бе­лую бумажку, или в синюю, не давая никому «забивать клинья».

Григорий для нее — первая любовь. Тут все первое... Все надо познать, испытать, прочувствовать. Его рука легла ей на плечо. Это первый раз... Осторожно, будто невзначай, пожал ей пальцы. Первый раз... Привлек к себе. Первый раз...

Она то тянется к нему, то убегает, рвет непрочные, а, может, на­оборот, самые прочные нити первой любви. Когда он впервые обнял ее, она вспыхнула, наговорила резкостей и ушла домой. Что-то оби­женное, оскорбленное поднялось в ней, защищая все легко ранимое и хрупкое. Может быть, вот так же цветок принимает на себя весной первое в его жизни солнце, закрывая себя от ожогов капельками росы.

Григорий провожал ее вечером. Она показала на каменный дом: «Вот здесь мы жили недавно, а теперь надо еще идти дворами и еще улицей». Григорий вздохнул: «Жаль, что переехали. Мне бы было ближе». Она остановилась и сказала зло: «Не ходи тогда!» И быстро пошла, почти побежала. Он тоже разозлился: «Подумаешь!» Повер­нул домой.

Они ссорились и мирились, и все это было только лишь для то­го, чтобы сильнее понравиться друг другу, а внешне они порой ста­рались показать, что весьма легко могут прожить друг без друга.

Когда они были не одни, тогда она была совсем иной. Тогда ее выразительные глаза показывали и открывали многое, если не все из того, что скрывали в ее душе отчужденность и строгость, вынуж­денные теперь отступить перед приступом веселости. В такие часы она не давала ему никакого покоя. Не задумываясь, при всех дура­чилась с ним, щипала и щекотала его. Он не выдерживал, убегал от нее, а она смеялась над ним. Смеялась она много и говорила много и смело. Но опять-таки только не наедине с ним.