Читаем Луна за облаком полностью

В дороге Ленчик сдружился со старичком-машинистом. Тот был маленьким, сухоньким, с водянистыми глазами, опушенными седыми ресницами и бровями. Что в нем удивляло, так это руки. Длинные и тонкие, они все умели и всюду поспевали. Никто точнее и аккурат­нее его не мог разделать кирпичик хлеба. Никто не умел лучше его заштопать тюремную рвань. Он даже владел «волчьим швом»—так положит нитку, что не скоро и углядишь, где она.

— Ты не обращай внимания, что я, как клопик, после хлорофо­са,— советовал он Ленчику.—Такого, как ты, согну в бараний рог.

— Да у тебя же,— смеялся Чепезубов,— руки, что плетешечки. Куда с ними! Ай-яй, дядя Витя!

А гут случай представился. В обед один из трудяг закапризни­чал: суп-баланда показался ему пресным. Орет охраннику: «Соли нет? Почему? Давай сюда! Нервы мне трепать... Я инвалид Отечест­венной! Видишь, какая нога... Отечественный я... А ты меня без со­ли кормишь».

Дядя Витя взял того под локоток, подтянул к себе и все—навел дисциплину.

Срок дядя Витя заработал за то, что в поездке забутылил на целые сутки, а после опохмелки с ходу вышел на аварию...

— Прибудем в колонию,— уговаривал он Чепезубова,—просись на комиссию, к блатным не прислоняйся, нечего тебе к ним... Скажи комиссии, что хочешь на паровоз помощником машиниста. В Дабане будем вместе руду возить на дробильные машины.

— Какой из меня помощник?—удивился Ленчик.—Я и парово- аа-то изнутри ни разу не видел.

— А это ничего. Пообвыкнешь, научишься, до всего дойдешь. А чтобы комиссия не придралась, я тебя кое-чему подучу. Вот слушай и зарубай себе на носу. Твои помощницкие обязанности — знай не зевай и наблюдай за режимом работы агрегатов...

— Да не знаю я ни одной машины и ни одного агрегата!—взмо­лился Ленчик.— Я же засыплюсь с головой!

— Дурак. А жрать хочешь?

— Хочу.

— А в тепле хочешь?

— Хочу.

— Сдашь на помощника, возьму к себе — все это получишь. Понял?

Чепезубов мотнул головой. И верно: чем «доходить» где-нибудь яа лесоповале, так куда уж лучше у такого по-божески доброго ста- ричка-силача дергать за реверс. «Вперед ехать надо,— вспомнил он поучения дядя Вити,— переводи реверс вперед и открой регулятор. Если назад, в обратную ехать, и реверс назад».

— Ну, вот так вот,— продолжал дядя Витя. — Наблюдай за ре­жимом агрегатов. Понял? Смазочные и обтирочные материалы опять же по твоей части. Где это смазать, подтереть, блеск навести. Чтоб кругом, как зеркалы... Без обмана, без подначки. Инструмент, какой на паровозе, сохраняй и исправно содержи. Ну там сигнальные еще принадлежности или на случай пожара... А самое тяжелое—котел.

Перед вводом в зону у Ленчика заныло в груди. Этап вышли встречать вразвалочку блатные. Их было человек десять. Не узнали бы... Но нет, лица все незнакомые, припудрены барачной желтизной, обросшие, с лихорадочным блеском глаз. Ощупывали взглядом каж­дого. будто раздевали догола.

Староста-охранник ушел в канцелярию оформлять прием-сдачу этапа. Блатные подвинулись ближе. Впереди у них скуластый, по- монгольски с низким лбом, не поймешь каких лет. Руки кинул на­зад, на спину, в рукава телогрейки засунул. В скошенном рту ды­мил крючок махорочный.

— С прибытием, землячки!

— Здорово, если не шутишь,— ответил дядя Витя.

— Откуда будете? Наших тут нет?

— Это каких ваших?

— Ну тех самых... Шуриков,— скуластый улыбнулся и под­мигнул.

— Которые по амбарам и клетям?..

— Вот-вот.

— Таких нету. Поищи в другом этапе. У нас все работяги-тру­дяги. Сидят по бытовке: халатность, растрата...

Ленчика поманили пальцем: подойди, мол. Двое сразу уцепились под руки, смеются, в глаза заглядывают. Пальцы холодные, цепкие по карманам зашарили. Ленчик дернулся: «Свой же я, ребята!» Ска­зал, не подумав. И сразу в голове кольнуло: «Молчать надо бы».

Его отпустили. Только скуластый пробурчал вслед:

— Брянский волк тебе свой!

Вечером повели в баню. На всех полкуска мыла. Делили ниткой.Ленчику сунули тонкий ломтик. Раздеваясь, он увидел порез нэ под­кладке пиджака, схватился рукой за внутренний карман—пусто' Увели последнюю десятку... Это еще там, во дворе, когда блатные под руки держали. Вздохнул: «Что поделаешь? Придется жить н? одной пайке. С десяткой можно бы сахару, махорки прикупить. Те­перь шиш».

Один раз только успел Чепезубов намылить голову. Пока ходил цедить воду, стащили мыло. Затуманенными глазами обвел моющих­ся. «Вот сволочи! Разве найдешь? Может, самому попробовать?» Хо­дил между лавками, присматривался, прицеливался. Куда там? Ник­то мыла на лавке не оставлял. Лишь он дурак-простофиля выис­кался.

И нервы его не выдержали. Заплакал. Жалко было десятки. Жалко было мыла. Хорошо, что парно в бане, дух спирает, кто там углядит, слезы ли текут по щекам, пот ли из тела вышибает жаром с полка.

Всех прибывших с этапом вызвали на комиссию. В комиссии одни заключенные. Ни от рудника, ни от администрации колонии никаких представителей. Ленчик поразился. За красной, измазан­ной чернилами, скатертью сидели люди как люди. Побритые, опрят­но и чисто одетые. Не подумаешь, что заключенные.