Читаем Луна за облаком полностью

Та побрела на кухню, позвякала посудой и вернулась. «Воду брала, что ли,— подумал Григорий. — Чего у них там?» Сон тянул его куда-то к золотым корешкам книг, они рябили в его глазах, ми­гая буквами, и не то звали к себе, не то поддразнивали и уплывали в тумане. Он повернулся на бок, собираясь заснуть, и тут вспомнил, что Чимита вечером вела себя как-то странно, даже не зашла в ка­бинет Дмитрия Степановича. «Она заболела? Ну да... Она же гово­рила, что плохо чувствует. И вот плачет теперь. Может, позвонить куда-то или еще что...»

Григорий нашарил одежду на спинке стула и поднялся. Одева­ясь, он прислушался. Анфисины громкие пришептывания застави­ли его остаться.

— А ты послушай-ка про мою... Уж как я его любила. И он любил. В невесты нарекал...— Анфиса произносила фразы, то пово­рачиваясь в сторону дверей, и тогда ее было хорошо слышно, то поворачиваясь в сторону окон и кровати, и тогда звуки глушились стенами и слов нельзя было разобрать.

Вот повернулась. Сюда, сюда... Слышна скороговорная Анфи­сина речь:

— Собака у нас цепная. Покусала девочку. Руку повредила. Отец той-то и заявился к нашему отцу. «Судиться уж не буду,-- обещает,— а дайте хоть пять рублей на отлив».— Из полуоткрытой двери доносятся вздохи. Под матрасом пружина скрежетнула.— Отлив-то? А это, матушка моя, ворожба. Ворожейка льет воду на том месте... брызгает на тех, кто оказался свидетелем, потом об­ливает покусанного.

Опять повернулась Анфиса. К окну. Маленькая, верткая. Не си­дится ей. Чего крутит шеей? Ничего не разберешь. «Бу-бу-бу... Ту-ту-ту... У-у-у»... Наконец-то! Ишь, как хорошо слышно.

— Мой-то... Сердцу моему любезный проживал в деревне Ду- расиха... Дурасиха да Дурасиха... Их в волости-то дурасами звали. Считай, что дураками.

«Бу-бу-бу... Ту-ту-ту... У-у-у...»

— И тут сватать меня... Эть какая вышла... Незнамо-негаданно сват припожаловал: «Не обессудьте, Христа ради, нельзя ли познако­миться, нельзя ли породниться?» Усадили свата в красный угол, под божницу.

Опять: «Бу-бу-бу... Ту-ту...»

— Батюшка-то как услышал от свата, что суженый мой из Ду- расихи да по фамилии он... побелел и всего его затрясло. «Его,— говорит,— родова с меня на отлив пятерик слупила да еще девку мою забрать... Да еще из Дурасихи. Передай,— говорит,— что у нас отродясь ни дурасов, ни дураков среди родственников не води­лось». Свадьба-то и рассохлась. Почитай, что из-за шгчег.о. А все и.ч- за собаки приключилось. Вот какое бывало в старопрежние годы. Не тот был порядок.

< Бу-бу-бу... Ту-ту... У-у-у...»

— А боле никто и не посватал. А что мне° Одной жить—знать, колдовкой быть! И пошла я в прислуги, не век же отцов хлеб есть. А жалею, доченька моя, вот уж как жалею, что послушалась отца. Хоть и хорошо мне у Дмитрия Степанычз, и человек он до меня справедливый, за сорок годков, что прожила с ним, ногой не топнул, голосом не крикнул, и детей его подняла и они, дети, до меня добрые, а однова подумала, что без своего спопутника всю жизнюшку про­жила. и слеза проступает. Ведь как же! Все для других, все для дру­гих у меня... Птица же и та гнездо свое вьет. Вот и не узнала я, что это за счастье такое—вынести своего... своего... ребэнсчка из родиль­ного дома... на собственных руках.

Тишина поползла вместе с электрической полоской из Анфиси­ной комнаты прямо через коридор на Григория, придавила его, ды­шать нечем, до горла добирается. «Вот тебе и злая Анфиса!» Всхли­пы. вздохи... Колышутся в тумане лунном золотые корешки книг— от полу до потолка. Книги, книги...

В уши входит что-то дрожащее, жалобное. Еле разобрал:

«Бабушка, это вы нашу собачку погладили?»—«Да, Сашенька, я погладила».—«Спасибо вам, бабушка».—«Пожалуйста»,—отвечаю. А сама думаю: «И у меня мог бы быть такой Саша. Да вот бог не дал...»

— Если любишь его и человек он хороший, не отступайся, не давай себя гордости. Это от гордости все, а еще чаще от обиды да от глупости.

«Бу-бу-бу... Ту-ту... У-у-у...»—Отвернулась Анфиса от Григория, мидо думать, что смотрит на Чимиту. Ничего не слышно. Только гул перекатывается.

И вдруг Чимита:

— Может, я его выдумала? Вот он такой, и такой, и такой. Все «то придумано. А он—никакой... Ни-какой! Ненастоящий. Хотя нет... Как же придумать? Разве можно придумать? Ну и пусть... пусть' Если я придумала, тогда все придумывают. Анфиса Петровна, знае­те... как часто люди удивляются чужой любви. Сколько раз я слыша­ла: «И чего она в нем нашла? Не могла выбрать лучше? Ну, я бы за такого не пошла». Сколько раз... «Я бы... я бы...» А та, которая по­шла за такого... Она—что? У нее ума нет, что ли? Она просто... она видит в том человеке то, чего не видят окружающие, как все мы не видим того, что видят птицы. Для птиц, Анфиса Петровна, небо

— это... Я читала где-то, что небо для них — это тучи разноцветных насекомых. А мы же ничего этого не видим. Не ви-и-дим!

Анфисино бормотание заполнило комнату. И ни слова не слыш­но Григорию... «Да повернись ты... Ну же! Повернись!»—Григорий весь напрягся, унимая дрожь в теле. Облегченно вздохнул—голоса, пошли на него...