Читаем Луна доктора Фауста полностью

В шесть лет Филипп уже превосходно держался в седле и гордился тем, что отец брал его с собой на охоту. В Арштейнском лесу водилась пропасть всякой дичи, зайцев и косуль, попадались иной раз и олени. В самой чащобе стояла хижина дровосека, и по нерушимому обычаю отец с сыном отдыхали там после охоты. Дровосек, добрый малый и превеликий бражник, был искренне привязан к своим господам. Жена у него умерла года три назад, и он все плакался, что живет бобылем, пока в один прекрасный день не удивил обоих Гуттенов, за руку выведя к ним прехорошенькую девушку. По его словам, он нашел ее в лесу, ну и взял жить к себе. Странную, не изведанную доселе тревогу ощутил Филипп, поглядев на нее. Она была совсем юная, высока ростом, стройна. Такие смугловатые лица с чуть выпирающими скулами, с миндалевидными, косо прорезанными глазами не часто можно было встретить в здешних краях; чужеплеменные ее черты напоминали о том, какой след оставила за собой в веках тяжелая поступь неисчислимых татарских орд... Когда пухлые уста девушки раздвигались в улыбке, становился виден безупречный ряд острых белых зубов. Прихотливое, небрежное изящество ее словно танцующих движений вселяло в душу Филиппа смутное и сладостное томление, ставшее почти нестерпимым в тот миг, когда она устремила на него взор, исполненный неведомого ему чувства. И когда дровосек сказал: "Нечего вам тут сидеть, погуляйте-ка по лесу" - Филипп уже знал все, что должно было случиться. Взявшись за руки, они побежали по тропинке, едва видневшейся среди пышной зелени поляны. Близился вечер; уже веяло сумеречной прохладой, сменившей зной.

- Здесь танцуют эльфы,- впервые за все время заговорила она.- Как только солнце сядет, они слетятся сюда со всего леса и будут танцевать до рассвета. Хочешь, я сделаю так, что мы увидим их, а сами останемся незримы и узнаем, где прячут они свои клады?

Солнце скрылось за верхушками сосен.

- Но для этого надо намазаться вот этой волшебной мазью,- и она достала из кожаного кошеля склянку с жирным, мерзко пахнущим зельем.

- Разденься,- велела она и сама сбросила одежду. Приоткрыв рот, густо залившись румянцем смущения, дрожа всем телом, глядел на нее Филипп.

- А-а, ты впервые видишь женщину такой, какой сатана привел ее в этот мир? Что ж, смотри, смотри повнимательней! Пришло время отнять сосунка от груди.

Разденься. Сними с себя все. И не стыдись. Солнце село, луна взошла.

Прикосновения ее рук, втиравших мазь, были сладостны. В безотчетном порыве Филипп обнял колдунью и с нею вместе повалился наземь.

Он так никогда и не узнал, что было раньше, что - потом: стремительная ли пляска эльфов или это объятие, которое сплело его тело с гибким горячим телом женщины. Филипп очнулся на руках отца, по дороге домой. Над полями переливалась всеми цветами радуги полная луна.

- Что это с тобой приключилось, сынок? - тоном нежного упрека обратился к нему бургомистр.- Бабенка говорит, ты свалился без чувств. С чего бы? Недоел, может? И какой это пакостью она тебя вымазала? Ты прямо-таки смердишь.

В замке уже начали беспокоиться. Бернард фон Гуттен рассказал о происшествии, и, услышав о таинственной мази, сдвинул брови капеллан. Яростно сопя, он обнюхал мальчика, отпрянул и поспешно перекрестился.

- Это ведьмино молоко! - вскричал он, и лицо его исказилось.- Его околдовали!

Когда же они сумели выпытать у Филиппа признание, ярости их не было границ.

- Дурачина дровосек спознался с ведьмой! - таков был приговор монаха.

А бургомистр, вне себя от ярости, приказал слугам:

- Немедля скачите в лес. Найдите бесовку и посадите под замок.

А Филипп больше двух недель провел в глубоком забытьи, и беспробудный сон его лишь изредка прерывался неслышными шагами раскосой красавицы,- она склонялась над ним, она ласкала его, а кобольды, гномы и эльфы стучали в тамбурины, играли на свирелях, посвященных языческому богу Пану. Слышавшие, как бредил мальчик, рассказывали, что он обращал к женщине несвязные, исполненные сладострастия речи и, содрогаясь, метался на постели, точно держал дровосекову жену в своих объятиях.

Он помнил только тот день, когда его на руках снесли в паланкин, со всех сторон окруженный монахами, доставили на рыночную площадь и отец усадил его в широкое кресло на помосте. Как во сне видел он привязанную к столбу женщину в одеянии "кающейся", тщетно пытаясь узнать ее. Монах выкрикнул формулу приговора; палач поднес к вязанке хвороста горящий факел. Забили барабаны. Женщина, охваченная голубоватыми языками пламени, испустила вопль, выгнулась всем телом, насколько позволяли оковы. В эту минуту Филипп лишился чувств, а когда пришел в себя, никогда уже больше не впадал в то странное забытье, по неделям державшее его душу в разлуке с телом.