Хотя поправляй – не поправляй… разговорный язык – живой организм. В нём постоянно происходят изменения. Слова, которые раньше означали одно, с годами могут получить совсем иной смысл. Вернее с веками. Годами дело не обходится. Взять, к примеру, слово «довлеть». Несколько сотен лет назад оно означало «хватать». Словечко-то абсолютно точно одного корня с «довольством». За тысячу лет до сегодняшнего дня я спокойно могла выразиться, допустим, о Щедрине: «Пьёт он только для запаха, а дури у него и своей довлеет», и меня бы все поняли правильно. Шли годы. «Довольство» так и осталось «довольством», а «довлеть» стало ассоциироваться у людей с «давлением». И вот теперь я могу сказать, что до недавнего времени надо мной довлело Лучезарино проклятие. Будь она неладна! И современники меня тоже поймут.

С сорока́ми такая же история. Наши числительные «тридцать» или «пятьдесят» состоят из числа с прибавлением десятка. И понятно, о каком именно количестве десятков идёт речь. Когда-то вело спокойное существование числительное «четыредесят». А сорока́ми исчислялись шкурки животных, дорогие меха. Один сорок включал в себя как раз около четырёх десятков шкурок. Столько требовалось для пошивки длинного мужского кафтана, носившего похожее название. Потому сохранилось слово «сорочка» – длинная одежда. Правду сказать, современные сорочки иногда даже зад не прикрывают.

Подобный процесс теперь происходит со словом «нелицеприятный». Многим кажется, что оно имеет значение «неприятный», тогда как между ними языковая пропасть. Ещё какую-то сотню лет назад все знали, что лицеприятие – это пристрастие. Предпочтение одного лица другому из соображений выгоды.

Впрочем, прежнее понимание слова предано забвению, а Лазарь вообще иностранец. Что с него взять? Да и сковородки под рукой нет.

Но меня-то раздражает!

И очень раздражает, что сковородки не оказывается, когда при мне говорят «звОнит» или «моЁ день рождения». Поубивала бы!

– Ой, дурафья! – издевательски согласилась я. – Как же так получилось-то?!

И направилась дальше, постоянно оглядываясь, дабы обязательно узнать в какую комнату намылился Лазарь. Он тоже то и дело оборачивался, и мы сталкивались взглядами, вслед за чем принимали вид будто совершенно друг другом не интересуемся. Любопытство – штука заразная. Лазаря, по всей видимости, тоже глодало желание разведать, в какую комнату я иду ноги выгуливать.

Добрыня наблюдал за нами с подоконника. С ним нескуренная луна, через стекло. Мы с Лазарем постучались в двери одновременно. Зараза! Его ждут на той стороне, где по пять человек в комнате. Поди узнай, кто из них его избранница!

Ну и пусть! Услышав голос, разрешающий войти, я потянула дверь на себя. Пересвет дома, соседи отсутствуют. Уже успех!

Я вошла, остановилась посреди коврика. Усмарь оторвался от кроссворда. Или что там у него в журнальчике?

– А Дубинин? – для чего я изображаю, что забрела сюда по другой причине? Можно подумать, ради Милорада стала бы надевать туфли и платье.

Пересвет отложил журнал и оглядел меня с ног до головы. От этого взгляда аж пробрало.

– Его нет. Отлично выглядишь.

Из коридора донеслись упорядоченные звуки гитары, затем пение.

– Спасибо, – ответила я. Счастливая до сумасшествия улыбка и ноги! Ноги! Ноги! Ещё бы не отлично выглядела!

И похоже, Усмарь забыл наш последний разговор.

– Видишь, как замечательно. Чувствую, тебе хочется праздника и всенародного ликования.

Как верно подмечено.

Коридорная примадонна всё заливалась, но сейчас её пение не раздражало.

– Праздника? – переспросила я. – Смотря какого. Ликования? Не думаю, что можно найти достаточно большую толпу ликующих по данному поводу.

– Хорошо. Обойдёмся без толпы. Так чего тебе сейчас хочется?

– Не знаю, – я на мгновение задумалась. Что бы такого пожелать, пока золотая рыбка спрашивает? Что-нибудь обязательно связанное с ногами. – Наверное, танцевать.

Пересвет смотрел на меня несколько секунд. Потом улыбнулся ещё шире.

– Вот как? Ну, пойдём.

Дальнейшее крутилось в каком-то пылком, страстном вихре. Среди чужих лиц, незнакомых интерьеров, дикой музыки. Неизменным в этой летучести оставались лишь глаза Усмаря, его руки. Между выпитыми коктейлями, насмешившими шутками. Сквозь косые или, напротив, восхищённые взгляды откуда-то со стороны, я замечала одного его. Всё моё естество заполнял восторг от возвращения ног. И ещё больший – от близости Пересвета.

Восторг, не утративший накала до утра.

Глава XIII

Кто-то вошёл. Снял обувь. Сел на соседнюю кровать, пружины заскрипели. Сон уходить не стремился. Я чувствовала тепло Усмаря, слышала стук его сердца. Луч солнца падал сквозь щель между занавесками, неминуемо приближался к моим глазам. Пришлось просыпаться.

Я увидела Дубинина. Раз он пришёл с работы, значит, около девяти. Спать нынче довелось совсем мало.

– Привет, – пробурчала я, – как отработался?

Дежурный вопрос. Просто показалось, что нужно его задать. Мне сейчас нет дела до трудов Милорада.

Братец посмотрел так, словно ему в данный момент не было никакого дела до меня.