Читаем Лошадиные романы полностью

А классного нашего не любили. Причины для этого были. Во-первых, он страдал запоями, что в Финляндии довольно редкостное явление среди учителей. Во-вторых, был, что называется, нестандартной сексуальной ориентации. Я про такие дела еще знать не знала, но мальчики были в курсе, о чем свидетельствовали настенные надписи в радиусе двух километров от школы. Сами по себе оба эти обстоятельства не делают из человека плохого учителя. Они только очень не нравятся массам. Но в нашем случае наличествовали еще размашистые амбиции, невероятное елейное ханжество и властолюбие с легким оттенком садизма. Он, к примеру, точно помнил, кто какое блюдо терпеть не может, и собственноручно накладывал ученику особенно большую порцию, приговаривая: «Ты же это любишь, так вот тебе еще… и еще…» И улыбка на все лицо.

Справедливости ради я должна сказать и о его достоинствах. Таковых было два: хорошо развитое, хотя и несколько старомодное чувство финского языка и тяга к классической финской поэзии. Он часто цитировал стихи, обычно даже к месту, но всем своим обликом он так отравлял их, что мы все возненавидели родную поэзию. У меня, по крайней мере, эта брезгливость рассеялась только в университете.

У меня с классным руководителем были очень милые и доверительные отношения в течение первых двух или трех недель… Именно этого своего к нему доверия я и не сумела ему потом простить. Однако скоро у меня появилось недоумение, потом неприязнь и всякие другие «не», и кончилось все обоюдной грубостью и мелкой мстительностью. Его положение предоставляло ему более широкое поле деятельности. Моей участью стали в основном бессильная злоба и ярость. И, увы, не только к нему.

Моя первоначальная наивность и заторможенность стали постепенно исчезать. Я начала понимать что к чему. Нащупала какие-то невыгодные для меня, но все-таки правила игры. Надо было существовать по этим правилам, стараясь извлечь из них максимум защиты.

Я стала подозрительной и нервной, всегда готовой к какому-нибудь подвоху. На удары надо было отвечать быстро и точно и, если можно, стараться их опережать. Речь идет только о сфере слов и мимики. Хотя меня и не любили, но какое бы то ни было прямое насилие в школе не практиковалось. Для этого школа была еще слишком провинциальная. В городских школах нравы пожестче.

Но и те деревенские правила игры были тяжелы для меня. Я находилась весь день как на минном поле.

На переменах меня в игры предпочитали не брать, и я устраивалась где-нибудь в укромном месте возле стенки, чтобы не выставлять напоказ свою неудачу. Тогда ко мне подходил кто-нибудь из учителей и с присущей взрослым бестактностью наставлял: «Да не стой тут, иди, бегай с другими».

Вне перемен моими главными противниками были мальчики. Особенно опасными были те минуты, когда мы уже сидели в классе, но учитель еще не вошел. Тут мне неожиданно пришли на помощь слова. Из тихого немногословного существа я превратилась в крикуна и забияку. Недаром же я с младых ногтей занималась чтением книг. Книжки научили меня пользоваться словами, находить их быстро и попадать ими в цель. Я научилась ругаться. Привычка перекочевала и в домашний обиход — и родители встрепенулись.

Всякая взрослая помощь наносила мне только вред. За попытки апеллировать ко взрослым коллектив мстил презрением. Казалось бы, в моем положении терять уже нечего, но нет! Каждый день надо было дожить до вечера. На каждый новый удар психика отзывалась болью, которую надо было скрывать, а то ударят еще раз. Был, правда, и такой случай. Однажды моей маме позвонила мать одного шестиклассника, моего самого главного мучителя, и пожаловалась: «Ваша дочь обижает моего мальчика, говорит ему такие грубости, что бедняга приходит домой в слезах». Разумеется, на следующий день о том, что бедняга приходит домой в слезах, узнала вся школа. Я трезвонила об этом направо и налево. Мальчик надолго притих. Бой шел всерьез.