В греческих «бреднях» прошел июнь, прошел июль. Прошелестел летний музыкальный лагерь, где мы с Сари как раз и распределяли мужей… А в августе почта неожиданно принесла новые кассеты. Это были уже школьные учебники. Школа заказывала их заблаговременно, и я имела шанс ознакомиться с ними еще во время каникул. Как ни странно, я это делала. Сами по себе, без скучного школьного контекста, без принудиловки, они часто хорошо читались. Так что неудивительно, что я сунула нос в новый учебник. Это оказался «Мир веры», учебник религии для третьего класса.

Именно этот учебник был посвящен Ветхому Завету. До этого я, честно говоря, его почти не знала. Что-то слышала, но не придавала особого значения. А тут на меня вдруг хлынули ветхозаветные истории одна за другой: Авраам, Исаак, Иаков, Моисей… Пустыня, тернии, голос самого Господа Бога…

Меня, пожалуй, поймет только тот, кто в детстве столкнулся с этими историями путем самостоятельного, невынужденного чтения. Это была опять стихия, еще одна правда, причем, по отношению к греческой мифологии, прямо противоположная, даже враждебная. Крепко опираясь на мир обыденных реалий, она распространялась и на область мифа, где вступила в смертный бой с правдой древних греков. А полем битвы было мое неискушенное сердце.

За неимением нужных слов и понятий я страдала молча, как собака: понимаю, но сказать не могу. Сари учебником религии не интересовалась, но, даже если бы она прочла его, я бы не стала делиться с ней своими переживаниями. Со взрослыми — тем паче. Доверяться белой (или, на худой конец, розовой) бумаге я еще не умела. А во мне сражались две огромные, как море, стихии, эллинская и иудейская. Все это властно требовало выхода, какого-нибудь решения. А что я, девятилетняя козявка, могла решать? А кругом спокойное летнее житье-бытье, собирание черники, малины и смородины, покупка новой одежки и обуви для школы, купание в озере, кукольный домик, солнце, цветы и вечно грязные босые ноги.

Мои внутренние противоречия нашли-таки выход. Мне приснился сон…

Во сне явилась мне Афина-Паллада и произнесла странную фразу. Она сказала: «Если будешь следовать за мной, никогда не будешь падать». (Слово «падать» не в смысле нравственном, а конкретном, физическом.) Я смутилась. Она стоит передо мной чистая, строгая, великолепная… и ждет ответа — да или нет. Я обливаюсь холодным потом. Как ей скажешь «нет»? Это невозможно. Но и «да» сказать невозможно; все-таки Бог — Иисус Христос… Да и при всем желании я не могла бы произнести ни слова — голоса нет, задыхаюсь… Я сделала что-то отрицательное то ли руками, то ли глазами. Афина исчезла. Я проснулась.

Выбор был сделан. В школу, через несколько дней, я пошла уже непоколебимой христианкой. Про отвергнутую мною стихию Эллады я никому из школьных друзей не рассказывала. Но Афина меня не забыла, хотя в мифах не отличалась мстительностью. Я стала изредка падать, подворачивать то одно, то другое колено. Чем дальше, тем чаще и серьезнее.

Мои колени показывали врачам. Врачи их щупали и стукали, хмурились над рентгеновскими снимками и говорили, что ноги надо будет оперировать, как только я перестану расти.

Мне дали направление в Хельсинки, в элитную больницу. Позже говорили, что мне повезло: во время экономического кризиса начала девяностых меня бы туда не направили, а положили бы в обыкновенную городскую больницу. Я успела проскользнуть вовремя.

Я очень любила эту больницу, никогда не рвалась оттуда домой, а, наоборот, всячески «филонила», чтобы подольше «кантоваться». И вспоминаю о ней с удовольствием: дай мне волю, я бы написала о ней порядочный фолиант. Однако скажу лишь, что, несмотря на всякие неудобства, связанные с операциями (гипсы, уколы, костыли и пр.), в больнице я чувствовала себя вольготно. Кормили там отлично: раз в неделю давали мороженое, а уж фруктов, соков, сыров, колбас и прочих прелестей было хоть отбавляй. Была школа (отделение было детское), куда меня в виде исключения пускали по вечерам читать комиксы и писать свои «лошадиные» романы. Ко мне приходили наши хельсинкские знакомые, приносили конфеты, подарочки и книги на кассетах из библиотеки. Короче говоря, я там горя не знала. С некоторыми больничными знакомыми я до сих пор дружу. Так что на Афину я зла не держу.

Она, видимо, тоже простила меня, а может, в конце концов и одобрила мой поступок. Ведь стихии улеглись, успокоились и заняли каждая свое место. Падать я перестала, врачи мне починили колени. А сама Афина покровительственно кивает мне с эмблемы Санкт-Петербургского государственного университета.

На память о борьбе божественных стихий у меня остались аккуратненькие длинные шрамы на ногах. Считай, я легко отделалась. Иные и головы теряют.

СОЙТТОЛАПСЕТ