Ласей взял другую: яйцеобразная голова, узкие глаза дауна, рот в форме лезвия бритвы. Маленький язык, высунутый изо рта, придавал фигурке проказливый вид.

– Эта должна была сделать так, чтобы у его врагов язык вываливался изо рта. – Психиатр грустно улыбнулся. – В Шарко этот нконди казался особенно результативным: у большинства наших пациентов под действием таблеток рот приоткрыт и язык торчит наружу.

– Он боялся других пациентов?

– Считал, что все они колдуны. И ему следует защищаться от них… вот этими статуэтками.

Эрван подошел ближе и приметил одну, у которой было ожерелье из крошечных ракушек улиток.

– Согласно верованиям йомбе, – пояснил психиатр, – ракушки улиток символизируют роды, плодовитость. В тех редких случаях, когда он выбирался на воздух, Фарабо искал в саду останки животных. Одна из его скульптур содержит птичье яйцо, символ пронзительного глаза, другая – голову змеи, которая придает силу.

– А вы не знаете, он вкладывал в свои фетиши волосы или ногти?

Ласей улыбнулся, кивнув:

– Вы задали правильный вопрос. Да, Тьерри прятал пряди, обрезки волос других пациентов.

– А откуда он их брал?

– Как-то изворачивался. В душевых, ванной. Иногда он их даже выменивал у самих пациентов на сигареты или журналы.

– Вы когда-нибудь наблюдали за ним, пока он делал эти фигурки?

– Да, часто.

– Он обсасывал ватные палочки или обрывки бумаги, прежде чем воткнуть их?

– Да. Он утверждал, что это усиливает связь с фетишем.

– А красные пятна – это краска?

– Конечно.

– Он никогда не использовал собственную кровь?

Ласей снова улыбнулся, – казалось, он счастлив, что нашел, с кем поговорить:

– Однажды я его застал, да. И не стал мешать. Эти фигурки и власть, которую он им приписывал, были лучшей терапией.

Эрван подумал, что не так уж бесполезно потерял время в этой поездке. Определенным образом он приблизился к Фарабо, к его верованиям, к его безумию.

– Я могу их забрать?

– Вы мне их вернете?

– Без проблем, но только после завершения расследования, а возможно, даже после процесса, если он будет. В любом случае не скоро.

– Когда вы представились, ваша фамилия меня поразила. Вы не родственник тому человеку, который арестовал Фарабо в Заире?

– Он мой отец.

Психиатр развел руками и снова заулыбался:

– Тогда забирайте. Они останутся в семье.

79

– Гаэль, сколько лет уже я тебя наблюдаю? Десять, двенадцать?

– Пятнадцать лет. У меня никогда не было другого гинеколога.

– Пятнадцать лет. Тогда позволь мне попросить тебя подумать еще.

Она не ответила, только вцепилась в свою сумку от Фенди, как будто это был узел со всей ее жизнью. Польская иммигрантка на Эллис-Айленд.[114]

– Я уже подумала.

– Ты хорошо понимаешь, что речь идет о необратимой операции?

– Очень хорошо понимаю.

Врач в отчаянии воздел руки. Ей нравился доктор Бигно: она находила его забавным. Лысый, усатый, он носил халат с короткими рукавами, открывающий его на редкость волосатые руки, и ковбойские сапоги. Подростком она называла его Биговно.

– Могу я узнать, почему ты приняла такое решение?

– Чтобы покончить с этим.

– С чем? – воскликнул он. – Ты еще даже не начинала! Обычно ко мне обращаются с такой просьбой после одной или нескольких беременностей. А тут такое решение, вообще не имея ребенка…

Гаэль сидела на стуле очень прямо: Бигно все еще считал ее девчонкой, но она давно уже подумывала о стерилизации. А уж совсем по правде, иной перспективы она себе никогда и не мыслила.

– А сама операция долгая?

Гинеколог взял в руки картинку, изображающую женские гениталии.

– Не больше тридцати минут, и можно ограничиться местным наркозом, если тебя не смущает мысль, что ты будешь в сознании.

– Наоборот.

Он вздохнул, глядя на нее снизу вверх, с таким видом, будто хотел сказать: «Когда наконец ты кончишь хорохориться?» Он наставил указательный палец на рисунок – на запястье у него были часы «Ролекс», инкрустированные крошечными бриллиантами.

– Речь идет о том, чтобы прижечь окончания фаллопиевых труб, здесь и здесь. Таким образом, они будут полностью заделаны. Сперма и яйцеклетки не смогут войти в контакт. Никакого шанса оказаться оплодотворенной.

– Это в любом случае срабатывает?

– Процент успеха, то есть неудачи, превосходит девяносто процентов.

Он вдруг перегнулся через письменный стол и крепко сжал ладони Гаэль – ее тонкие пальцы в его волосатых лапах выглядели отталкивающе.

– Подумай еще. Это необратимо! Может, у тебя приступ хандры, или трудности с поиском нового друга, или…

Она убрала руки:

– Это не имеет никакого отношения к мужчинам.

– Ну, какое-то отношение все же имеет, верно? – улыбнулся он.

– Нет. Это решение касается только меня.

– Откуда взялась такая мысль?

– Я не желаю воспроизводиться.

– Почему?

– Чем анекдот короче, тем он лучше.

Он наставил на нее толстый палец, как рассерженный профессор: