Читаем Лондон полностью

Рядом на позолоченную французскую банкетку выложили платье. Оно было изготовлено гугенотскими ткачами Спиталфилдса из жесткой шелковой парчи с роскошным узором, напоминавшим густой темный лес, полный цветов. Бог знает, по какой цене за ярд и сколько часов потратила портниха на двойную прошивку каждого шва, – не сделай она этого, миледи мигом бы заметила.

Перед свиданием леди Сент-Джеймс намеревалась побывать на обеде и посетить собрание. Мир света пребывал в безостановочном кружении, и такие особы, как леди Сент-Джеймс, будучи званы всюду, были обязаны показываться на люди.

– Для этого нас Бог и поселил здесь, – говаривала она с ясной улыбкой.

Роскошным домам и площадям полагалось быть людными; изысканному шоу надлежало длиться.

После же, вечером… Она глянула в окно.

Она считала, что может доверять прислуге, и гордилась смекалкой, проявленной в этом деле. Слуг обычно нанимал хозяин, а не хозяйка, но вскоре после заключения брака ей удалось убедить лорда Сент-Джеймса в его чрезвычайной занятости, и в результате дворецкий и экономка оказались у нее в долгу. Двое лакеев подчинялись дворецкому, но она позаботилась задобрить их, а служанки получали подарки деньгами и одеждой. Поваром был профессиональный кондитер, чьи фантастические творения исправно встречались аплодисментами на званых обедах, как только подавали десерт; кучера, правда, нанял муж, зато оба грума были от нее без ума, ибо порой, когда придерживали для госпожи стремя, та мимолетно касалась их шеи.

Поэтому, если сегодня вечером сюда в отсутствие его светлости явится некий субъект и проследует в спальню ее светлости, куда его светлости было запрещено входить без ее дозволения («Это единственная вещь, – сказала она ему некогда, разыграв мелодраму, – единственная любезность, о какой я прошу»), ей можно было не волноваться о пересудах, подглядывании в замочную скважину и подслушивании под дверью. Ничто не нарушит тишины, разве что прозвучит в святая святых ее спальни легкое шуршание шелка, слабый скрип кровати, чуть слышный стон.

Бальтазар трудился над прической уже несколько минут, пока она обдумывала заманчивую перспективу. Наконец, убедившись в добротности планов, она позволила себе взглянуть на другую фигуру, находившуюся рядом. Помимо Бальтазара, в ее покои был допущен еще один человек, который сейчас молча сидел на стульчике в пределах досягаемости на случай, если ей вздумается развлечься. Что и случилось – она погладила его по голове. Это был круглолицый мальчик одиннадцати лет, одетый по примеру лакеев в красный камзольчик, и тот посмотрел на нее большими глазами, полными обожания. Его звали Педро. Он был чернокожий.

– Скажи же, Педро, тебе ведь крупно повезло, что именно я тебя купила? – спросила ее светлость, и мальчик с готовностью кивнул.

Ни один фешенебельный дом не обходился без симпатичной чернокожей игрушки вроде него. Педро был рабом.

Чернокожий человек возбуждал в Лондоне любопытство столетием раньше, но только не теперь. Об этом позаботились усердные британские колонии. Из Африки на сахарные плантации Вест-Индии и табачные – Виргинии ежегодно доставляли тысяч по пятьдесят рабов. Подобной торговлей занимались даже массачусетские пуритане. Такие грузоперевозки зачастую шли через Англию, и хотя крупнейшими работорговыми портами были Бристоль и Ливерпуль, добрая четверть приходилась на Лондон, где негритят покупали в качестве игрушек и домашней прислуги.

– Ну-ка, скажи мне, Педро, – дразнилась она, – ты меня любишь?

Формально мальчик был рабом, но жил со слугами, а те в аристократических домах катались как сыр в масле. Красиво одетые, с надежной крышей над головой, хорошей кормежкой и разумным жалованьем, они образовали элиту. Особенно преуспевали лакеи, так как их часто одалживали другим. Даже в крупнейших герцогских домах шеренги лакеев, выстраивавшиеся на приемах, состояли из слуг, большей частью заимствованных у благородных друзей. Чаевые бывали щедрые. Толковый лондонский лакей мог сколотить достаточное состояние, чтобы открыть свое дело. И раб Педро знал, что леди Сент-Джеймс, если ей вздумается, когда-нибудь возьмет и отпустит его на волю, открыв дорогу к преуспеванию. Чернокожие дворецкие и лавочники были уже не в диковину. Но попади он на виргинскую плантацию…

– О да, миледи!

И он покрыл ее руки восторженными поцелуями – вольность, ее развлекавшая.

– Я его купила, а он меня любит! – рассмеялась она. – Не волнуйся, мужчинка. – Она скосила глаза и прыснула. – Ты ведь уже становишься мужчинкой? Тебя никогда не продадут. Если будешь вести себя хорошо.

Леди Сент-Джеймс неизменно воображала, будто в Лондоне продается решительно всё и все. Рабы – на продажу, мода – на продажу, положение в обществе – за старые деньги, обязательно вперемешку с новыми в георгианском Лондоне. Даже титул мужа, подобно многим прочим, был некогда куплен. Супруг уверял ее, что голоса многочисленных членов палаты общин продавались ежедневно. Имелась только одна неувязка. Но именно она сейчас все глубже погружала ее в задумчивость. Один человек, похоже, не продавался.