Читаем Лондон полностью

– Пес был хорошим крысоловом, – заметил сын. – У Мередита не было в доме ни одной крысы.

– Верно, – отозвался тот. – Но вряд ли это имеет значение.

К середине августа «Билль о смертности» регистрировал по четыре тысячи душ еженедельно; к исходу – шесть тысяч. Изо дня в день Ричард Мередит надевал свой кожаный костюм и уходил.

Порой ему чудилось, будто он вовсе не в Лондоне, а в городе похожем, но другом. Улицы почти вымерли, с Чипсайда исчезли лотки, а дома стояли запертыми, как будто затыкали носы и рты, боясь заразы. Двор переехал в западный город Солсбери. С конца июня к мосту и воротам тянулись экипажи и фургоны: уезжали джентльмены, купцы, даже ремесленники из тех, что побогаче, – все стремились в места безопасные. За редкими исключениями оставалась лишь беднота.

Время было страшное. Бродя от прихода к приходу, Мередит видел, как выполнялись распоряжения мэра. Едва городская инспекция подтверждала чуму, дом запирали и выставляли часового с пикой, чтобы никто не вышел и не вошел; на двери чертили страшный красный крест, обычно с печальной припиской: «Господи, помилуй!» После этого к больному мог попасть только врач, одетый по примеру Мередита. Когда домочадцы сигналили о трупе, являлся уполномоченный, который подтверждал причину смерти, а после, чаще на закате, прибывали носильщики. Они катили свою тележку, трезвонили в колокольчик и оглашали окрестности навязчивым скорбным зовом:

– Выносите покойников! Выносите покойников!

Некоторые приходы, составлявшие без малого четверть от общего числа, чума миновала. В последний день августа Мередит, проходя мимо собора Святого Павла, повстречался с человеком по имени Пипс, которого несколько раз видел на собраниях Королевского общества. Пипс служил в Военно-морском комитете и, насколько было известно Мередиту, имел доступ к самым разнообразным сведениям.

– Умерших больше, чем говорится в «Билле о смертности», – сказал ему Пипс. – Клерки искажают отчетность и учитывают не всех бедняков. На прошлой неделе называлось семь с половиной тысяч.

– А на самом деле?

– Ближе к десяти, – мрачно ответил Пипс. – Но может статься, доктор Мередит, – добавил он бодро, – что, если Бог пощадит нас обоих, я буду иметь удовольствие послушать в Королевском обществе вашу лекцию об истинной причине чумы.

Сей предмет и правда был милее сердцу Мередита, чем любой другой. Обходя дом за домом и видя людей, целыми семьями метавшихся в лихорадке, бреду, кричавших в агонии, он испытывал ужасающее чувство беспомощности. Да, он врач, но ничего не мог поделать с чумой и понимал это. А почему? Из-за личного, а также всеобщего невежества. Как он мог предложить лекарство или хотя бы облегчить страдание, когда не имел понятия о его причине; как защитить пациентов, если он даже не представлял, как передается болезнь?

У него зародились некоторые подозрения. Считалось, что чума передается от человека к человеку, отсюда и карантин. Конечно, такое предположение виделось справедливым по мере того, как Мередит обходил районы худшие – Саутуарк, приход Уайтчепел за Олдгейтом, дорогу на Шордич, Холборн, – где страшный крест красовался чуть ли не на каждой двери. Но почему чума настолько сосредоточилась в этих местах? Многие люди курили трубки, так как считалось, что дым очищает воздух. Говорили, что до сих пор ни один курильщик не заразился чумой. Но если она передавалась по воздуху, то почему он обнаруживал ее на одной улице, а на соседней – нет? Мередит не усматривал ничего общего между районами, пострадавшими сильнее прочих: один заболочен, другой сух и свеж. Он решил, что дело не может быть только в воздухе. Чуму переносит что-то другое. Но что? Собаки и кошки? Сосед сказал, что это, оказывается, сэр Джулиус застрелил и увез Неда. Неделю он гневался, потом перестал. Бог знает, сколько собак и кошек уже истребили по распоряжению мэра. По подсчетам Мередита, тысяч двадцать или тридцать. Но даже если дело было в них, то как они разносили заразу?

Возможный ответ пришел ему в голову в начале сентября, когда он посещал умирающего в Винтри.

Чума протекала в двух формах: при бубонной выживал примерно один из трех, при легочной – практически никто. Легкие забивались, больной чихал, кашлял кровью, испытывал внезапные, ужасные приступы лихорадки с ознобом, после чего впадал в глубокий сон, который становился все крепче, пока человек не умирал. Несчастный, что лежал перед Мередитом, был жалким водоносом, нажившим горб и шестерых детей. Дрожа от озноба, он безнадежно взглянул на Мередита.

– Отхожу, – прошептал он просто.

Мередит не стал отрицать. Один из малышей подошел утешить. И тут этот парень чихнул. Сдержаться он не мог. Прямо в лицо ребенку. Малыш поморщился. И Мередит, по жуткому наитию, метнулся к нему, схватил тряпку и вытер брызги.

– Держите их подальше! – крикнул он матери. – Одежду эту сжечь!

Только так и никак иначе, подумалось ему. Зараза не может не содержаться в слюне и мокроте больного, которые исторгаются из самого очага. Неделей позже ребенок все-таки умер.