Читаем Лондон полностью

Джейн не уставала удивляться тому, что ревностная пуританка не догадывалась о ее связи с Доггетом. Впрочем, подумала она с улыбкой, в их возрасте не приходилось говорить о недозволенной страсти. Конечно, в строгом смысле эта связь была предательством их дружбы, но Джейн все равно не видела за собой большой вины, так как супруги прожили годы на расстоянии трех тысяч миль друг от друга. С ее точки зрения, это был попросту дружеский поступок по отношению к одинокому мужчине. А после возвращения Марты? Что ж, она полагала, что делу конец, но Доггет, проведя с Мартой несколько дней, уныло сообщил: «Она говорит, что слишком стара для этого. Господь не одобрит». И Джейн со смешком поцеловала его. «Как же нам быть?» – улыбнулась она.

Иногда она даже предполагала, что Марта все знает и предпочитает игнорировать. Та явно не испытывала никакого влечения к мужу и, думала Джейн, была рада-радешенька сбыть его с рук. Но после, поразмыслив над серьезностью Марты, он решила, что нет, не знает, однако настолько нелюбопытна, что вряд ли проведает. И связь продолжилась. Джейн видела, что Доггет безнадежно стареет. «Я согреваю его, – осознала она, – и вдыхаю в него жизнь». А для себя – к чему скрывать, для себя она делала то же самое.

Они встречались по воскресеньям, днем. Марта со всем семейством уходила к обедне в церковь Святого Лаврентия Силверсливза, а то и дальше, в поле, послушать проповедь. Но Марта как будто не огорчалась, если Доггет оставался дома; он же шел к Джейн Уилер и проводил у нее час или два. И даже случись ему обронить, что заходил к ней, Марта не видела в этом никакого греха.

Поэтому, когда Джейн изложила подруге свой план, та отнеслась с пониманием.

– Вы правы, – согласилась она. – С этим надо что-то делать. Я поговорю с Гидеоном.

25 декабря 1652 года от Рождества Господа нашего сэр Джулиус Дукет уселся в своей просторной гостиной за стол, где собралось все семейство. Они обменялись заговорщицкими улыбками, ибо готовились совершить преступление.

Однако сперва, по заведенному обычаю перед трапезой, сэр Джулиус благоговейно извлек небольшую книжицу. Ни одна важная годовщина не проходила без того, чтобы он не читал из нее, негромко напоминая родным об их долге, – так было и нынче.

Сей вдохновляющий томик имел греческое заглавие «Eikon Basilike», что означало «Царственный образ». Простой и проникновенный текст представлял собой якобы молитвы и размышления короля-мученика; за три года со времени казни Карла I он выдержал уже тридцать изданий. Круглоголовые негодовали и пытались подвергнуть его цензуре. Потом привлекли великого пуританского поэта Джона Мильтона к написанию против него памфлета. Но тщетно. Опасность была в том, что даже те, кто поддержал парламент, но сомневался в новом военном режиме Кромвеля, могли прочесть королевскую книгу и, не найдя в ней ничего, кроме добродушия и смиренной набожности, усомниться и в справедливости его казни.

Для Дукетов, понятно, такого вопроса вовсе не существовало. Книга была подобна маленькой Библии, король считался великомучеником, и сэр Джулиус, когда прочел несколько страниц, бережно отложил ее и напомнил собравшимся:

– Карл Первый – наш истинный король; коль скоро он умер, ему наследует его брат Яков. Помните, что мы дали слово.

И после этого все с радостью принялись за рождественский обед.

Они не слышали солдат, которые подошли к дому и вступили во двор. Их застали врасплох, когда дверь с грохотом распахнулась. Чеканя шаг, в гостиную вошел Гидеон в сопровождении четырех воинов. Незваные гости окружили стол.

– Сэр Джулиус! – объявил Гидеон. – За это вам предстоит держать ответ перед магистратами.

Преступление баронета заключалось не в чтении книжицы, которую он вовремя успел сунуть в карман, и даже не в высказываниях о короле – преступлением сэра Джулиуса Дукета и его семьи являлся сам по себе рождественский обед.

Дело было в очередном нововведении круглоголовых. «Великие церковные праздники, – заявили они, – суть время для вдумчивых молитв, а не языческих празднеств». Англичанам надлежало приблизиться к Богу. Любой, застигнутый за рождественской трапезой в 1652 году от рождения Господа нашего, рисковал угодить под суд.

– Вы осквернили священный праздник, – с отвращением изрек Гидеон и приказал солдатам: – Обыскать дом!

– Обыскать дом? – вскинулся Джулиус. – На какой предмет?

– На предмет суеверных изображений. Улик, изобличающих в папизме, – невозмутимо ответил Гидеон.

Джулиусу было нечем крыть. В течение получаса круглоголовые бродили по комнатам, совались в сундуки и шкафы, переворачивали матрасы; они обыскали даже погреб, но ничего не нашли. Джулиус не боялся. За рождественский обед даже заведомому «зловредному» полагался лишь умеренный штраф. Но он, взбешенный вторжением, ходил за ними по пятам, а Гидеону презрительно бросил:

– Это чтобы вы ничего не украли.

Будучи наверху, он посмотрел в окно и заметил двух женщин. У ворот стояли Марта и Джейн, томившиеся ожиданием. Марту он еще мог понять. Но Джейн? Ей-то какое дело? Но тут он сообразил, повернулся к Гидеону и воскликнул: