Они не виделись три года. Из Оксфорда тот вместо Лондона отправился с товарищем в Италию, проучился там год и еще один провел в Париже. За это время он успел превратиться из тощего студента в мужчину. Одетый в черное, с серебряным проблеском в волосах, он безошибочно узнавался как сын своего отца. Но тонкая разница в повадке и речи обозначилась сразу, едва он присоединился к ним и оба поехали вдоль канала, обмениваясь новостями придворными и городскими, лондонскими и парижскими. Если сэр Джейкоб был джентльменом, то молодой Генри – аристократом; если олдермен-пуританин отличался суровостью, то изысканный странник – жесткостью; если отец верил в порядок, сын веровал в суверенную власть.

В пути Джулиус не сводил с брата глаз, и его сердце полнилось гордостью за славу своего рода.

– Ты насовсем вернулся? – осмелился он наконец спросить.

К восторгу Джулиуса, Генри послал ему странную сардоническую улыбку.

– Да, братишка. Насовсем.

1620 год

Звездной ночью в июле 1620 года толпа человек из семидесяти образовала в ожидании рассвета полукруг на берегу Темзы. Некоторые нервничали, другие пребывали в возбуждении, но Марта, смотревшая на водные блики, испытывала лишь великое ликование во славе Божьей.

Набожные лондонцы годами говорили об этом замысле. Но кто мог представить, что ей будет позволено сделаться его частью? Кто мог предвидеть необычайные перемены в семействе Доггет? Или неожиданную позицию мальчика. Или, страннее всего, недавние, но загадочные обстоятельства, приведшие ее семью этим утром к реке. Она с улыбкой взглянула на мужа. Но Джон Доггет не улыбнулся.

Доггет любил вторую жену. Когда двадцать лет назад исчезла Джейн Флеминг из театра «Глобус», он сильно горевал, но время шло, через два года он женился на веселой девице, дочери лодочника, и успел изведать великое счастье до ее внезапной кончины. В последующие же месяцы Джон был настолько несчастен, что женился на Марте, едва понимая, что делает.

Ему навсегда запомнился день свадьбы, когда он ввел ее к себе. Он постарался прибрать дом у лодочной мастерской, но его семейство привыкло к развеселому хаосу, и одному Богу известно, каково ей пришлось. Доггет подозревал, что и брачная ночь не доставила ей большого удовольствия, хотя он все сделал правильно. С утра он пошел на работу в задумчивости и неуверенности. Но когда вернулся, дома его ждало преображение. Все было вычищено. Детская одежда выстирана. На столе красовался большой пирог и миска с нарезанными яблоками; с жаровни приятно тянуло свежими овсяными лепешками. Семья уже год не питалась так хорошо. Ночью, исполненный благодарности, он любил ее нежно и страстно.

Детей она тоже покорила необычайной кротостью. Никогда не принуждала признавать себя – знай делала свое дело, но те быстро смекнули, что затхлость сменилась свежестью, одежду починили, кладовку наполнили продуктами; в доме воцарился отрадный покой. Она никогда не просила о помощи, но вот уже скоро восьмилетняя девочка захотела с ней стряпать, а через несколько дней старший мальчик, увидев, как Марта метет двор, отобрал у нее метлу со словами: «Я сам». «Хорошая женщина», – сказал Джон отцу на следующий день, когда они трудились над лодкой.

Она же ставила его в тупик. Доггеты были весельчаки; не проходило дня, чтобы они не отыскали чего-нибудь забавного. Но когда все смеялись, Джон замечал, что Марта сидела с кроткой улыбкой, так как видела, что им хорошо, но никогда не смеялась сама. Он начал задумываться, понимала ли жена шутки вообще. И так ли ей нравилась физическая близость? Она, конечно, возбуждалась и благосклонно встречала все его действия, но он не мог не заметить, что она никогда не брала инициативу на себя. Возможно, ей это представлялось греховным. Но когда через три месяца Марта спросила, хорошая ли она жена, и он ответил, что лучше некуда, она была так довольна, что всякие сомнения показались злыми придирками.

Положенным чередом родился ребенок.

Изменения происходили так медленно, что Джон поначалу едва замечал их, но постепенно пришел к пониманию, что с семейством творится странное. Даже в скандальном Саутуарке те лавочники, что были поприличнее, теперь любезно улыбались ему и детям – в прошлом за ними такого не водилось. Еще страннее вышло, когда приходской староста, говоривший о каких-то буйных пропойцах, извинился перед ним за причинение беспокойства таким, как вы, благочестивым людям. Но истинный поворот состоялся в день, когда он указал десятилетней дочурке на симпатичного юного лодочника и обронил: «Взгляни-ка, вот тебе и муженек». Однако девочка серьезно ответила: «О нет, отец, я хочу выйти за уважаемого человека». Он счел, что она права, но что-то в нем умерло.