Читаем Лондон полностью

«Спрячет ли Флеминг Эми?» – прикидывал юноша. Прятать ученика бакалейщику было уже поздно. И сколько они потребуют? Беднейших крестьян оценивали в жалкий гроут, для большинства из них составлявший дневной или двухдневный заработок, но многих лондонских торговцев оценивали в целый фунт и больше. Как оценят даму Барникель – как жену или независимую предпринимательницу?

Однако он никак не ожидал, что Флеминг, отчаянно бледный и после мучительных колебаний, признается:

– Я не могу заплатить. У меня нет денег.

Когда же сборщики расхохотались и предложили сочинить что получше, сломленный бакалейщик отправился на склад, откуда принес всего полмарки. Тут Дукет наконец взглянул на его лицо и понял, что хозяин говорил правду. Бакалейщик был гол как сокол.

– Но как?..

Дама Барникель была слишком расстроена, чтобы гневаться. Она заплатила подушный налог, составивший две марки, и теперь наедине с мужем в спальне ошеломленно смотрела на него.

– Торговля шла хуже некуда, – промямлил он.

– Пусть так! Но ты же откладывал?

– Да, – признал он рассеянно. – Да. Мне казалось, там больше. – Он помотал головой и пробормотал: – Мне нужно немного времени.

– Не будем об этом, – нахмурилась она. – Ты хочешь сказать, что там должно было быть больше?

– Да, разумеется. – Супруг помялся, опять покачал головой. – Ничего не понимаю, – произнес он с трудом.

– Кто-нибудь мог украсть эти деньги?

– О нет. Вряд ли. – Бакалейщик пришел в недоумение.

– Кому известно, где ты прячешь сундучок?

– Никому, только нам с тобой. И Дукету. – Флеминг нахмурился. – Никто ничего не крал.

– Тогда почему там нет денег? – настойчиво спросила она.

Но бакалейщик так и не смог ответить.

Два дня спустя Булл завел доверительный разговор с Тиффани.

– Приходила дама Барникель, – пояснил отец. – Она спрашивала, не замечал ли я за юным Дукетом склонности к воровству. – Булл серьезно взглянул на Тиффани. – Я знаю, что он всегда тебе нравился, но будь добра, поройся в памяти хорошенько. Может, он делал или говорил что-нибудь подозрительное?

– Нет, отец. – Она ненадолго задумалась. – Нет, я правда ничего не припоминаю.

– Дама Барникель считает, – продолжил Булл, – что была кража и Флеминг может выгораживать парня. – Он поджал губы. – Ни в коем случае никому об этом не говори, особенно Дукету. Дама Барникель собирается не спускать с него глаз. Если парень ни при чем, то и незачем распространяться. Будем надеяться, что так оно и есть. – Он покачал головой. – Но за найденышей не поручишься. Дурная кровь…

Единственным другим человеком, с которым Булл, чуть поразмыслив, поделился этими тягостными раздумьями, был Силверсливз. Он верил, что сей юноша умеет хранить секреты, но также рассудил: раз Дукет нанес законнику оскорбление, Силверсливз постарается вспомнить, не ходила ли о подмастерье какая молва. Но тот, немного помедлив, явил ответ, который, по мнению Булла, его немало украсил.

– У меня нет причин жаловать этого малого, – сказал он. – Но я не слышал, чтобы за ним водились такие грехи. Он, может быть, авантюрист, но, по-моему, честен. – Силверсливз посмотрел на Булла. – Вам так не кажется?

Но Булл лишь пожал плечами.

– Я буду молиться за него, – произнес Силверсливз.

Весной 1380 года Эми заметила, что Бена Карпентера что-то гложет. Сперва он не хотел открываться, но когда все же сказал, она опешила. Карпентер расположился мыслями к Богу.

Интерес угрюмого ремесленника был не таким уж необычным. В последние годы о религии говорили все – не только в учреждениях духовных, но и на улицах и в тавернах Лондона. Однако причиной этого странного интереса была фигура весьма неожиданная: тихий ученый средних лет и со скромными достижениями из пребывавшего еще во младенчестве Оксфордского университета. Его имя было Джон Уиклиф.

Поначалу воззрения Уиклифа не содержали ничего возмутительного. Если он жаловался на продажность духовенства, то так поступали все церковные реформаторы на протяжении столетий. Но постепенно он разработал более опасные доктрины. «Всякая власть, – возглашал он, – исходит от Божьей милости, не от человека. Если Церковь может низложить злонамеренных королей, то почему не поступить так же с епископами и даже с папами?» Церковным властям такие речи не нравились, и это лишь побуждало оксфордского богослова к большим крайностям. «Если руки священника грязны, – заявлял он, – то я не могу уверовать в свершение чуда евхаристии».

Это был шок. Однако по-настоящему разгневало Церковь другое его заключение. «Не может быть правильным, – постановил он, – чтобы Священное Писание толковали для правоверных сугубо священники, которые зачастую грешны. Неужто Бог не властен говорить с каждым напрямую? Почему людям непозволительно читать Писание самостоятельно?»

Такое было неприемлемо. Католическая церковь всегда сохраняла за проповедниками право нести Слово Божье своей пастве. Да и Библия, как сказано, изложена на латыни, а потому недоступна для понимания простонародья. На это Уиклиф ответил самым вопиющим образом:

– В таком случае я переведу ее на английский.