Читаем Лондон полностью

Буллу, взиравшему на эту странную, серьезную маленькую особу, дело представилось удивительным. Одно лишь то, что она посмела!

– Боже ты мой, – произнес Уильям после того, как согласился помочь, – повезло же твоему юноше! Имей в виду, – добавил он, с внезапным смущением подумав о жене, – что, если до этого вдруг дойдет, я не скажу при всем честном народе, что поимел тебя, – только судьям, с глазу на глаз. Но дело устроится, смею предположить. Если хозяин борделя поверит, что так и было, этого вполне хватит.

– Но есть еще одно, – добавила она. – Когда Мартина освободят, вы должны сказать ему, как было на самом деле. Я не хочу, чтобы он гадал…

– Разумеется, – усмехнулся Булл.

Но он и не мечтал о чудесном совпадении, ожидавшем его, когда они с девушкой наконец спустились. Там ошивался чертов рыботорговец Барникель, побагровевший от ярости, едва открыл, что его опередил Булл.

Происшествие вышло столь диковинным, а месть Барникелю до того сладкой, что Булл, возвращавшийся по мосту, был доволен, как если бы получил дюжину девственниц. И даже ощущал в себе силы переспать и с женой.

Тем временем Джоан, довольная не меньше, не спешила обратно. Сперва прошлась вдоль реки, затем погуляла по рынку, заглянула в церковь Сент-Мэри Овери и коротко помолилась перед статуей Святой Девы за Мартина Флеминга. После не спеша отправилась назад к «Собачьей голове».

Она была уверена, что больше ее никто не потревожит и ни к чему не принудит. Да и девицы Доггет вернулись, теперь есть кому ее защитить. Когда она дошла до дверей борделя, уже сгущались ноябрьские сумерки.

Дионисий Силверсливз уставился на льва и зарычал. Лев встряхнул пышной гривой и рыкнул в ответ. Силверсливз подступил чуть ближе и повторил. Затем, сделав глубокий вдох и отведя узкую голову, словно змея, изготовившаяся к броску, мотнул вперед носатой головой, оскалил желтые зубы и издал нечто среднее между ревом и скрежетом.

Лев пришел в бешенство. Он ударил передними лапами в прутья клетки, испустил очередной свирепый рык и наконец досадливо исторг из себя рев, огласивший окрестности Тауэра.

Силверсливз восторженно взвизгнул.

– Это же не игра? – осведомился он. – Ты ведь и впрямь хочешь меня сожрать?

То был ежевечерний ритуал после трудов, и мало что в жизни доставляло ему большее удовольствие.

Дионисию Силверсливзу исполнилось двадцать девять. Темные волосы, длинный нос, худое тело; щеки его были красны, глаза странно сияли, а кожу покрывали прыщи.

Фурункулы пламенели повсюду: на шее, лбу, плечах, вокруг подбородка и по всему носу, который после выпивки так и блестел. Когда Дионисий был мал, родители твердили, что все пройдет, но нынешняя сыпь не улеглась бы и за столетие. «Телесные соки, – бодро скалился он. – Сухость и жар. Как огонь». Как знать, быть может, эта же неуравновешенность элементов гнала его каждый вечер дразнить львов.

Первый лондонский зоопарк находился у внешних ворот, сразу над рекой на западной стороне огромного комплекса Тауэра. Основан он был в последнее царствование, и здесь содержалось множество диких зверей из тех, которыми развлекались и которых дарили друг другу европейские монархи. Несколько лет назад сидел на цепи белый медведь – подарок норвежского короля. Лондонцы привыкли смотреть, как он ловит в реке рыбу. Имелся и слон, пока вдруг не околел. Но в клетках у бастиона при входе всегда были львы и леопарды – отсюда пошло название Львиная башня.

Зверинец стал не единственным новшеством. При двух последних монархах старая крепость на реке подверглась колоссальным преобразованиям. Квадратная цитадель Завоевателя теперь высилась посреди огромной открытой площадки. Вокруг нее возвели массивную стену с бойницами и бастионными башнями, иные из которых сами смахивали на миниатюрные замки. Это был внутренний двор. Снаружи по трем сторонам, обращенным к реке, тянулся просторный коридор – двор внешний, обнесенный второй отменной стеной. Вокруг же шел огромный ров, широкий и глубокий, превращавший комплекс Тауэра в неприступный остров, добраться до которого пешком можно было только по подъемному мосту и через несколько закрытых дворов и башен, включая угловую Львиную на юго-западе. Все это сильно напоминало внушительные замки с кольцами стен, недавно возведенные Эдуардом для подчинения Уэльса. Строение было столь грандиозным и мощным, что впредь его общая планировка уже не менялась.

Благочестивый король Генрих III решил изменить вид великой норманнской цитадели, стоявшей в центре, и повелел выбелить ее снаружи. Теперь вместо серого камня лондонцы видели величественный белый замок, бледно отсвечивавший над рекой. Побелка смылась, но название сохранилось надолго: Белая башня.