Читаем Лондон полностью

Вложив в сию тираду всю боль личной униженности, Ида напомнила им, что пусть делают с ней что угодно – она останется леди. Злая и раскрасневшаяся, Ида ощутила немалую гордость. До нее не дошло, что каждое произнесенное ею слово было нелепицей.

С секунду Булл не издавал ни звука, бесстрастно таращась на дубовую столешницу. Затем заговорил:

– Вижу, моя леди, что я совершил ошибку, когда женился на тебе. Не думал, что ты настолько глупа. Но раз ты моя жена, то, полагаю, должна меня слушаться, а потому пошла вон.

Трясущаяся и бледная Ида повернулась и увидела в дверях Дэвида, уставившегося на нее.

В последующие недели отношения Иды и Булла оставались холодными. Оба втайне затаили обиду и, как многие супруги, вдруг открывшие в себе обоюдное презрение, отступили и перешли в состояние вооруженного нейтралитета.

Брат Майкл приходил, как и прежде. Он всячески старался придать им бодрости и возносил за них молитвы, но сомневался в успехе. Ида гадала о выводах, которые Дэвид сделал из перепалки, но вскоре те стали ясны, ибо всего через несколько дней он, спокойно сидя возле нее, спросил:

– Мой отец – злой человек?

Когда она ответила, что конечно же нет, мальчик уперся:

– Но он же не должен выступать против короля?

– Нет, – откровенно признала Ида, – не должен.

От дальнейшего же обсуждения она решительно отказалась.

За это время только одно принесло ей некоторое удовлетворение. Она не оставила надежд обозначить родство с лордом Фицуолтером, несмотря на провальные попытки заинтересовать его до замужества. Однажды, с умом подкараулив его после мессы в соборе Святого Павла, она заставила его признать ее существование. Между тем, исправно именуя его своим родственником, Ида видела, что произвела впечатление на друзей мужа, которые испытывали в ее присутствии известную социальную неловкость, и это, в свою очередь, доставило ей величайшее удовольствие.

Так осень постепенно перешла в зиму. В начале декабря король Ричард пересек пролив, вступил в Нормандию, и в Англии воцарилось спокойствие.

Одной зимней ночью сестра Мейбл едва не толкнула брата Майкла на верную погибель. А может быть, ей нравилось так думать годы спустя.

Зимнее солнцестояние принесло в Лондон стужу, и весь мир жаждал тепла. В больнице Святого Варфоломея праздновали Рождество. Пала тьма, была четверть луны. На крышу приорства лег снежный покров; квадратное пространство монастыря наполнилось бледным светом. Каноники, отслужившие вечернюю службу, пировали. Подали лебедя, рыбу трех видов и фрукты в сахаре. Толика перепала даже больничным постояльцам, которых кормили при свете коптивших ламп, и все заведение исполнилось благодушия.

Поэтому, наверное, неудивительно, что сестра Мейбл, выпившая больше, чем сознавала, слегка разогрелась; не было странным и то, что, проходя мимо жаровни, она предложила брату Майклу устроиться в тепле и побеседовать.

Они мирно сидели, глядя на мерцающие угли. Брат Майкл тоже пребывал в расслабленности. Говорили о своих семьях, и шажок за шажком дошло до того, что она спросила, любил ли он когда-нибудь женщину.

– Да, – ответил монах, полагая, что это так. – Но я дал обет. – Он указал на длинную арочную галерею их религиозной обители.

– Меня никто не брал замуж, – призналась она.

И тут, издав смешок, сестра Мейбл сделала свой ход. Подтянув рясу чуть выше колена, она лукаво улыбнулась ему и вытянула ногу:

– Мне казалось, что ноги у меня в порядке. Как по-твоему?

Нога была крепкая, полная, с веснушчатой кожей и удивительно гладкой – всего несколько волосков, да и те такие светлые, что едва различались. Довольно милая ножка, сказали бы многие. Брат Майкл уставился на нее.

Хоть намерения Мейбл угадывались безошибочно, но он не был шокирован. Наоборот, тронут. Поняв, что это первая и единственная похотливая выходка Мейбл за всю ее жизнь, брат Майкл ласково поцеловал ее в лоб со словами:

– И в самом деле, сестра Мейбл, замечательная нога для служения Господу.

Затем он спокойно встал и устремился по галереям прочь из обители на широкую пустошь Смитфилда.

Спустя два дня, утешившись мыслью, что на сей раз дьявол, если охотился за братом Майклом, был посрамлен, она воодушевленно сообщила духовнику:

– Я пропала. Теперь отправлюсь в ад, и с этим ничего не поделать. Но Майкл остался неколебим.

В последний вечер декабря состоялось тайное собрание.

Семь человек, раздельно и неприметно прибывших в дом близ Лондонского камня, были все олдерменами. В ходе часовой дискуссии они не только условились о желаемом, но и разработали стратегию и тактику.

– Первое, чем надлежит заняться, – воззвал предводитель к общему согласию, – так это откупом.

Но предстояло обсудить и другие, более глубокие материи.

Уже в конце совещания, когда кто-то заговорил о надобности в осведомителе, олдермен Булл после недолгих раздумий заявил:

– Я знаю такого человека. Предоставьте это мне.

Будучи же спрошен, о ком идет речь, он улыбнулся:

– Это Силверсливз.

И не было простой случайностью то, что через считаные дни гонцы принесли в Лондон новости важные и пугающие.

На берега Англии прибыл брат короля – Джон.