Помимо всех этих этапов, будь они прокляты, помимо расширений своего сознания, познаний истины и раскрытия внутреннего потенциала, самая важная составляющая алтерианства – пустота. Нуль. Ничего. Идея-пустышка, которая ничего последователю не дает, кроме, конечно, уныния, разочарования, кроме бесполезной видимости иного смысла существования. Всё высшее, всё истинное и правильное, всё многообещающее и великое – всё это в алтерианстве, но умещается лишь в крохотную коробку на плечах (чаще совсем юных и неокрепших), а границы сознания расширяются лишь до твердой кости черепа. Все, что я тогда надумал, все, что я тогда познал, болванчиком, теннисным мячиком Фрая ударилось о внутреннюю стенку черепа и отлетело обратно. Больше года попрыгунчик летал по голове, расшатывая психику, а перед глазами стояла все бо́льшая бессмысленность. Алтерианство – не бич общества, алтерианство – его великая глупость.

Вывод: человеку, как известно, нужно во что-то верить. Происходящее вокруг “одаренным” индивидуумам кажется слишком простым, слишком бессмысленным; они ищут во всем скрытый смысл, философствуют, анализируют глобальные проблемы, смотрят так высоко, что вдруг нечаянно спотыкаются о твердый камень действительности и падают своим умным лицом в кучу коровьего навоза, поднимаясь, они начинают рассуждать и об этом происшествии. Алтерианство упрощает жизнь таким мыслителям, оно сразу кидает вонючую лепешку в лицо, размазывает, и смрад становится озарением.

Мои последние сеансы заканчивались одним единственным вопросом: «когда я брошу?».

Я окончательно отошел от веры: бросил, порвал. Но не забыл. Я начал искать ответ на свой вопрос, искал долго и только сейчас он пришел ко мне. Сейчас, когда я собираюсь поставить последнюю точку, сейчас, когда двадцать первый день моего рождения подходит к концу, я отвечаю:

– Сегодня.

Предпоследний день

I

Эту историю я впервые услышал от моего дедушки, когда сам я еще не вполне понимал, что такое смерть, а что такое жизнь. Я только пришел с гумна помятый и изнеможённый. Пробравшись на цыпочках чрез его комнату на кухню, я принялся тихонько готовить вознаграждение самому себе за долгую работу в тесном и душном сарае. Мне было 12.

Дверца шумного холодильника закрылась и невысокий, горбатый старичок возник предо мной, как статуя.

– Всё сделал? – спросил он по-доброму.

– Два мешка осталось перебрать, – ответил я и сел за стол уминать краюху черного хлеба, запивая козьим молоком.

Иван Егорыч – мой дед – в прошлом учитель в сельской школе, “энциклопедия жизни”, трудяга и просто “наш человек”. Тогда ему было за семьдесят, мало я его помню; в детскую память врезались, разве что умные карие глаза на смуглом сухом лице, нос крючком, вечно сухие губы и громадного размера лоб с залысинами меж короткостриженых седых волос.

– Ты на сегодня заканчивай. Труд, как сейчас модно говорить, должен быть оплачен.

Он вышел с кухни, а я остался доедать скромный обед и думать, чем дедушка задумал меня вознаградить.

В комнате его не оказалось. Я вышел во двор и нашел его в запятнанном старом кресле, которое стояло прямо перед необъятной стеной березовой рощи. Я опустился на землю подле него.

– Ах, Лёшка, – вздохнул дедушка.

Я не обратил внимания: частенько он садился в это кресло, так же вздыхал, обращаясь ко мне по имени, даже когда меня не было рядом. В этот раз он был пасмурен как-то более, чем всегда. Я заметил и решил спросить, что стряслось. На что он ответил:

– Стар я, Алёша, – тихо говорил он, – скоро уйду…

– Как это? Куда?

Он улыбнулся и посмотрел на меня через костлявое плечо.

– Туда, – взгляд его устремился на заходящее за холм солнце.

Я замолчал. Мне почему-то стало грустно. Грустно от того, что непонятно. Иван Егорыч заглянул в мои опущенные глаза и сказал:

– Эй, ты чего нос повесил? – ткнул он меня пальцем в щёку, продолжая улыбаться. – Давай я тебе расскажу историю из юности моей?

Больше всего в нем я любил такие истории. Рассказывал он их тягуче, c каким-то свойственным только ему упоением, будто заново передо мной проживая все те события. Иногда мне случалось так замечтаться, что казалось, будто деда-то уже и нет рядом, а историю за него рассказывает ветер или ближайшая березка.

Я громко и радостно согласился. Он начал.

II

«Был у меня в школе товарищ, Даниилом звали. Познакомились мы с ним еще мальчишками совсем в Петровке – соседский сын. Отец его врачом был, мать – повитуха. Жили они бедно: скотины пару голов да сарайчик небольшой за домиком бревенчатым. Приехали, как он рассказывал, из столицы, дом там продали. Я бойкий был, озорной, ну и на второй день залез, значит, к ним в огород. Не со злою целью, тьфу! Из интереса только, что да как у них там: на каких перинах спят, за каким столом кушают. Поймали меня сразу почти что – привели, за стол усадили, а мать его, Марья, уху мне наливает, представляешь? Я глазами вожу, думаю: «Угостят и к свиньям в хлев кинут на корм». Я их и огорошил своей догадкой, как только с обедом справился. Они рассмеялись и отправили нас с Даниилом во двор играть.