Читаем Любимец полка (СИ) полностью

   Мы летали туда звеньями на Ла-7, этой новой, усовершенствованной конструкции Ла-5. Его максимальная скорость - 700 км/час, но мы шли на экономической (крейсерской), около 300 км/час. Предельная же скорость использовалась только в воздушных боях, когда требовалось либо догнать противника, либо уйти от него. Самолет был неплохо вооружен и, кроме того что считался истребителем, выполнял еще функцию штурмовика. Его вооружение составляли две пушки (по 180 снарядов) и пулемет; помимо этого он брал две бомбы весом 50 кг каждая.

   Но самолетов не хватало. Наша тяжелая промышленность, несмотря на героические усилия тружеников тыла, не успевала обеспечивать фронт всем необходимым: пушками, танками, самолетами, паровозами, кораблями и т.д. И нам, летчикам, приходилось даже летать вдвоем на одном борту, чередуясь - сегодня летит один, завтра другой. Такая вот невеселая картина была, поэтому мы берегли самолеты и старались по возможности, если сбили, не выбрасываться с парашютом, а сесть на "вынужденную", либо дотянуть до аэродрома.

   Конечно, такое было нечасто, и то, что мы вдвоем с Венькой Заботиным (речь о нем пойдет ниже) летали на одном самолете, можно было даже назвать единичным случаем.

   У нас с ним был борт под номером "9", парашют тоже звался "девятым".

   *****

   Был поздний вечер, что-то около 22 часов.

   Летчики один за другим отправлялись на отдых. Немцы нас теперь не очень беспокоили, понимали, видимо, что войне скоро конец. В таких условиях человек думает о спасении собственной жизни, а не о нападении, которое никому теперь было не нужно. Еще бы, ведь наши войска стояли уже у самых границ Германии! Поэтому с дисциплиной у нас обстояло уже не так строго, и редкими стали круглосуточные бдения и дежурства, а порою даже и сон в кабине самолета, как было поначалу, когда Гитлер "давил" нас и мы пятились как раки до самого Сталинграда.

   Этим вечером мой напарник Вениамин Заботин (все звали его просто Венькой) предложил мне съездить на ЗИС-3 в оставленный немцами Грауденц. Это выглядело как мысль похозяйничать в пустых домах, поискать там что-то нужное для себя. Его идея станет понятной, если учесть, что у нас не только самолетов, но и ниток с иголками не хватало, попросту даже не было.

   Кто такой Венька Заботин? Не написал бы я никогда этот рассказ, если бы не он. Всякий сказал бы, что ему совсем немного известно об этом человеке, и в то же время люди знали о нем всё. Честный, обаятельный, веселый, мягкий, простодушный до удивления - он был весь как на ладони и имел неоценимое, присущее настоящему мужчине, качество - никогда не выдавал чужих секретов, зато охотно рассказывал обо всех своих. Его любили как никого, он был душой любой компании, всегда умел развеселить тех, кто загрустил или пал духом, причем делал это так ненавязчиво и умело, что мрачный, как осенняя туча, приятель тотчас доверительно рассказывал ему о своих бедах. Венька, всегда очень внимательно слушавший собеседника, сочувственно кивал и тут же давал уйму полезных советов, из которых тот, кому они были даны, мог выбрать любой по вкусу. Беседа заканчивалась тем, что Веньку называли лучшим другом, братом, а когда и сыном. В нашей эскадрилье о нем шла слава как о своего рода исповеднике, которому всегда, не рискуя при этом стать достоянием молвы, можно "поплакаться в жилетку", который поймет и разделит с тобой горе или радость. Причем получится так, будто это у него горе, а не у тебя, а если радость, то только твоя, он лишь будет счастлив видеть улыбку на твоем лице.

   До войны он работал шофером в родном колхозе, при этом мечтал стать летчиком и всегда с завистью и огромным восхищением, граничащим с идолопоклонством, глядел в небо на пролетающие над головой самолеты. Ему говорили, что если он так помешан на авиации, то пусть поступает в аэроклуб; но тот находился в городе, до которого надо было черт знает сколько добираться, а работы в колхозе - хоть отбавляй. Поэтому председатель на все Венькины просьбы уехать отвечал категорическим отказом и убежденно говорил ему, что летчиков и без него хватает. Война в Испании давно закончилась, и их теперь с избытком, не знают даже, куда девать, поэтому его могут не принять и мечта о небе вряд ли сможет сбыться, во всяком случае в ближайшее время.

   В отчаянии Венька не находил себе места. Чем больше отговаривал его председатель, тем сильнее душа Венькина тянулась к авиации, а сам он с болью в сердце, надеждой в глазах и комом в горле как завороженный глядел на пролетающие в голубом небе краснозвездные самолеты, всякий раз останавливаясь при этом и выскакивая из кабины грузовика. Когда он, опустив голову, возвращался и вновь садился за "баранку", в его глазах стояли слезы.

   И неизвестно, удалось бы Веньке сделать свой решающий в жизни шаг или нет, если бы не началась война. Едва узнав об этом, он помчался в сельсовет с просьбой во что бы то ни стало отпустить его. Тут он услышал, как из репродуктора, висящего на столбе, тревожный голос возвестил, как и тогда, в 38-м, когда японцы перешли границу у озера Хасан:

   - Комсомол - на самолет!