Читаем Лица полностью

То, что делал Власов, называлось «открывать глаза не тронутым революцией элементам». В официальных отчетах эту деятельность именовали культурно-просветительной работой. Сказать, что она была главной среда прочих забот юнкомов, нельзя. Тыл в те годы мало отличался от фронта, который вспыхивал вокруг любой деревни так же внезапно, как исчезал. Стало быть, задачи тоже менялись, становясь то главными, то второстепенными. Когда в Питере в восемнадцатом году началась эпидемия холеры, юнкомы таскали трупы, убирали свалки и ходили по городу с плакатами: «Прививка делается бесплатно!» Потом они устраивали митинги-концерты, во время которых пылкие речи ораторов чередовались с выступлением артистов, а потом собирали книги, чтобы отправить их в Наркомпрос, занимающийся составлением новой хрестоматии и букваря. «Маша ела кашу» — это казалось смешным и вызывало недоумение. «Мы не рабы, рабы не мы!» — это было всем понятно.

Райкомы союза молодежи то возникали тогда, то распадались. В семнадцатом году в Питере было двадцать тысяч юнкомов, на следующий год осталось две тысячи. Целыми райкомами они уходили в продотряды, в ЧОН, на укрепление провинции и на фронт, особенно после того, как в девятнадцатом году II съезд РКСМ объявил поголовную мобилизацию юнкомов в возрасте до 16 лет. Три тысячи человек — против Колчака, двадцать две тысячи — против Деникина, а всего на фронтах гражданской войны сражались двести тысяч юнкомов.

КАК ОНИ ГОВОРИЛИ

Самое название «юнком» появилось в начале революции и просуществовало почти до самого III съезда РКСМ, то есть два с лишним года. Правда, какой-то период, очень небольшой, юнкомов называли еще «сокомольцами», а уж потом окончательно утвердилось — «комсомольцы».

В их обиход прочно вошли слова, пришедшие вместе с революцией: большевик, контрибуция, мероприятие, реввоенсовет, организовать, комиссар и так далее. Мерили они аршинами — даже нитки, покупая их на базаре; ходили верстами; пили кружками или стаканами, сделанными из бутылок; еду называли шамовкой или хряпалкой и говорили друг другу не «ой, мальчики» или «ой, девочки», а «эй, братва», как это делали солдаты и матросы, к жаргону которых они привыкли, как к своему собственному. Ругаясь, они часто употребляли «оппортунист», не всегда понимая значение этого термина. Но однажды кто-то спросил Васю Алексеева, организатора питерских юнкомов, что такое «оппортунист». Вася Алексеев ответил так, что можно было считать его ответ шуткой, а можно — и нет. Он сказал: «У некоторых людей к сорока годам меняется функция мозжечка, он начинает крутиться в обратную сторону, чтобы не у всех, а у него лично и квартирка была получше, и зарплата побольше, и щи пожирнее. Вот это и называется оппортунизмом».

ИХ ПАЕК

«Проблема желудка» была в ту пору чрезвычайно острой, но чужие желудки волновали юнкомов куда больше, чем собственные. Отчисления в пользу голодающих Москвы и Прикамья, в пользу семей раненых красноармейцев, в пользу приютов и немецких друзей — и так я могу перечислять без конца — рождали у них ощущение причастности ко всем событиям, происходящим в стране. Сами же они месяцами могли сидеть на картофельной шелухе или на капусте, как это было в Петрограде во время наступления Юденича.

Иногда они устраивали складчину. Кто-то бежал на рынок, если был рынок, или в магазин, если был частный магазин, и за бешеные деньги покупал несколько ржаных лепешек, селедку и пакетик сахарина. Месячной зарплаты секретаря губкома едва хватало на одно такое пиршество.

Картофель или морковь они преподносили девушкам в день рождения, как преподносят цветы. Была жестокая карточная система с суточными очередями за пайковой селедкой и осьмушкой хлеба, и даже у Ленина была продуктовая карточка.

СТИЛЬ ИХ РАБОТЫ

Губком размещался, как правило, в скромном здании, занимая не более двух-трех комнат. Еще одна комната служила общежитием, там жили коммуной работники аппарата. В ту пору коммуны как раз входили в моду, и на одном губернском съезде РКСМ была принята резолюция, призывающая с помощью коммун «изымать молодежь из семейной обстановки в целях оздоровления подрастающего поколения».

Рано утром секретарь губкома просыпался сам, будил товарищей и, если дело было зимой, принимался растапливать «буржуйку», которая была свернута из жестяной уличной вывески. Топили тогда чем придется, и к концу зимы выяснялось, что каменные дома пожирали деревянные. Затем коммунары прополаскивали рот отваром дубовой коры, чтобы не заболеть цингой, и приступали к делам.

Секретарш не было. Без стука открывалась дверь, и посетитель садился в кресло без особого приглашения. Кресла, кстати, были почти царские, с вензелями и гербами — из числа конфискованных у буржуазии и полученных губкомом по ордерам.