Читаем Лица полностью

Прежде всего кто-то должен официально потребовать от Евдокии Федоровны, чтобы она не только учила Андрея Малахова, но и воспитывала его, — лишь после этого мы можем предъявить к ней претензии. К сожалению, при всем обилии призывов и разговоров фактически мы относимся к воспитанию как к деликатесу: хорошо, если оно есть, но если нет, «как-нибудь перебьемся». В школьной программе перечислены только конкретные знания и навыки, которые следует давать детям, причем именно на эту часть школьных забот преимущественно работает педагогическая наука, — потому так высок, по общему признанию, уровень обучения в наших школах. Однако расчет на то, будто знания, даже солидные, сами по себе приведут ребенка к нравственной зрелости, столь же наивен, как если бы мы надеялись с помощью бензина, даже высокооктанового, привести в движение не мотор, а руль автомашины. Честность, трудолюбие, способность к сопереживанию, доброта и прочие нравственные качества, по мнению ученых, не являются прямой функцией интеллекта. Они зависят не от понимания ребенком моральных норм, а от того, насколько эти нормы становятся его потребностью, то есть зависят от воспитания.

Теперь давайте представим себе, что Евдокия Федоровна независимо от официальных требований готова воспитывать своих учеников, — может она это делать? Нет, не может, потому что лишена умения, а никакой методики на сей счет, увы, не существует: сколько учителей, столько и «методов», основанных, как правило, на голой эмпирике. Спросите учительницу, есть ли у нее хоть одна официальная и научно обоснованная рекомендация, как поступить, чтобы класс не смеялся над физическим недостатком Андрея Малахова, и она посмотрит на вас как на свалившегося с неба человека. Добавьте к сказанному, что наука сама еще не разобралась и противоречии, существующем между обучением, которое направлено на ускорение интеллектуального развития ребенка, то есть на сокращение детства, и воспитанием, подразумевающим его продление, и вы поймете, как трудно рядовому учителю практически увязать не увязанные теорией задачи.

Но, предположим, наша учительница — трижды талантливый педагог, сумевший самостоятельно разрешить эти сложности, — теперь-то она может заняться воспитанием? И вновь не может, потому что у нее нет физической возможности. Судите сами: сорок ребят в классе! Материал по физике или литературе, преподанный в виде лекции, ученики еще, надо надеяться, усвоят. Но воспитание — процесс сугубо индивидуальный. Попробуйте вглядеться в сорок пар глаз одновременно и заметить в каких-нибудь из них грусть, с которой, быть может, начинаются будущие неприятности! Когда же подросток совершает экстраординарный поступок, тем самым обратив на себя пристальное внимание учителя, кидаться к нему на помощь чаще всего и поздно и бесполезно.

Современному педагогу едва хватает времени, чтобы учить детей знаниям. Воспитывать практически некогда. Талант, будь он у Евдокии Федоровны, еще нуждается в «поклонниках» из министерства просвещения, которые освободили бы учителя от изнурительной проверки тетрадей, от посторонней работы, ничего общего не имеющей с педагогическими обязанностями, от нелепой отчетности, связанной с «выводиловкой» процента успеваемости. А сколько сил и времени уходит у педагога на мнимую борьбу то с узкими, то с расклешенными брюками, то с мини-юбками, то с макси, хотя с таким же рвением и с большей пользой учитель мог бы воспитывать у детей чувство собственного достоинства, без чего наверняка нет и не может быть личности. А уж если тратить время на борьбу, то не с модой, а с дурным вкусом, с расхлябанностью, неопрятностью, равнодушием, цинизмом, что, конечно, потруднее, чем просто удалить с урока нестриженого ученика.

В этой борьбе решающая роль должна принадлежать не столько знаниям педагога, сколько его человеческим качествам, собственному вкусу, искренности и натуральности его переживаний, способности передать детям свои симпатии и антипатии, гнев и радость, любовь и ненависть. Индивидуальность учителя приобретает, таким образом, колоссальное значение, но и двойная ответственность ложится на его плечи. К сожалению, Евдокия Федоровна не то чтобы отвыкла, а никогда не привыкала к такому общению с учениками, она в принципе утратила возможность называться учителем в прямом и высоком смысле этого слова, ей больше подходит казенное «преподаватель», что еще допустимо в вузах, но категорически противопоказано при общении с детьми.

Чего же мы удивляемся «всеядности» нашей средней школы при подборе учителей, если в основу основ она кладет коллективное обучение, которое не всегда способно выявить талант педагога-воспитателя? Но стоит школе сделать упор на индивидуальное воспитание, требующее от учителя ярких чувств и самобытности таланта, как тут же выяснится, кто есть кто, — кому давать зеленую улицу, а кого близко нельзя допускать к детям.