Читаем Литературный эксперт полностью

В этом деле, запутанном и противоречивом, точно одна загадка не разгадана по сей день: каким образом ФБР в такие рекордные сроки вышло на след убийцы? Как известно из статистики, подобные дела расследуются годами и преступника берут на последующих преступлениях с поличным, а чаще всего такие убийства так и остаются нераскрытыми. Степан Паневский не был судим на момент совершения им преступления, потому шансы вычислить его по отпечаткам пальцев были равны нулю. Также он не числился в ближайших знакомых жертвы, мало того, до судебного разбирательства ни одна живая душа не ведала о том, что преступник и жертва были знакомы. На суде не выступил ни один свидетель обвинения. Этот же вопрос был задан пресс-атташе ФБР в феврале 1979-го. Атташе ответил, что в ФБР была произведена литературная экспертиза романа "Мне больше нравится заниматься сексом, чем делать уроки", по результатам которой выяснилось, что его автором является не кто иной, как русский писатель Степан Паневский. По всей видимости, пресса была удовлетворена ответом. Никто не обратил внимания на тот факт, что Паневским в Америке была опубликована только одна книга на русском языке (а роман написан по-английски) тиражом всего одна тысяча экземпляров. Эта тоненькая брошюрка имела название "Черная вода Петербурга" и продавалась в овощных лавках на Брайтон-Бич (район Нью-Йорка, где проживают эмигранты из России). Недавняя публикация в "Вашингтон Пост" назвала-таки имя «виновника» скоротечного расследования – Кристофер Левингстон. Кем был Кристофер Левингстон? Гением от филологии и криминалистики? Или?..

Возжелав услышать ответ на этот вопрос, я решил задать его самому Левингстону. Найти адрес Кристофера Левингстона не составило никакого труда – конгресс лишил агента ФБР титула «секретный», и потому его адрес и номер телефона лежали у меня в кармане, стоило мне набрать заветный номер адресной справки. Я тут же позвонил Левингстону. В трубке изрядно шипело, хриплый низкий голос что-то невнятно пробормотал. Я представился обозревателем "Лос Анджелес Репорт" и попросил назначить время для интервью. Сквозь шипение я мало что разобрал, но адрес смог записать. Когда я подошел к нужному дому, увидел, что дверь была не заперта, но все же я постучал.

– Входите, открыто! – донеслось из глубины здания.

Я прошел террасу и очутился в просторной залитой ярким солнечным светом комнате. Посреди нее в кресле-качалке сидел пожилой человек в махровом халате, ноги его были укрыты шерстяным пледом.

Я представился, напомнил о назначенной встрече и подошел к хозяину, чтобы пожать руку. Левингстон приветливо улыбнулся и протянул мне высохшую старческую ладонь так, как обычно ее подают светские дамы для поцелуя. Его рукопожатия я не ощутил, и сам лишь слегка сдавил его запястье в пальцах. Он выглядел именно так, каким я его представлял, – вылитый университетский профессоришка, лысый, обрюзгший, с растрепанными остатками седых волос, на кончике носа – очки для чтения. На его коленях лежала раскрытая книга в старинном кожаном переплете. Его ответ на мой первый вопрос несколько меня ошарашил. Я спросил:

– Мистер Левингстон, не могли бы вы рассказать читателям "Лос Анджелес Репорт", когда и с чего началась ваша работа в ФБР?

Левингстон лукаво улыбнулся и прохихикал:

– Кто старое помянет, тому негр очко растянет!

Я заключил, что пока еще не все секреты ФБР можно предавать широкой огласке, и задал следующий вопрос:

– Мистер Левингстон, вся ваша жизнь непосредственно связана с художественной литературой. Скажите, какую роль в вашей работе играла литература последние 15 лет?

Мой собеседник нахмурил брови и произнес сердито:

– Литература не бродвейская актриска, чтобы играть бездарные роли, молодой человек. Литература – это… Эх! – Левингстон махнул рукой. – О чем с вами можно говорить?! Вы читали «Рай» Лесамы Лимы?

– Читал, – решил слукавить я.

– И не пытайтесь солгать, молодой человек. При одном упоминании имени Хосе Лисамы Лимы в глазах загорается огонь, и язык сам приступает изливать восхищения и восторги этой божественной прозе.

– А что вы скажете по поводу прозы Степана Паневского? – продолжал я гнуть свою линию.

Левингстон отвел от меня глаза, остановил взгляд в точке где-то далеко за окном на линии горизонта и лихорадочно закачался взад-вперед на изогнутых дугах кресла. Он молчал минуты две.