Читаем Листья коки полностью

— Лучше мумия, нежели оставшаяся в живых наложница белых. Молчи! — крикнула она, когда Синчи попытался возразить. Она села на камень и, придерживая на груди разорванную одежду, долго глядела в одну точку. Неподвижно, не мигая. Потом медленно повернула голову и посмотрела на черную, поблескивающую под солнцем зернышками слюды скалу, которая обрывалась, уходя в бездонную пропасть. Высоко на выступе скалы тихонько покачивались кустики карликовых кипарисов-толы.

Жрица начала говорить вполголоса, скорее для себя, нежели для Синчи.

— Лучше мумия… Я понимаю. Ее показывают юношам и девушкам и рассказывают о великих людях и благородных поступках или о чистой жизни. Она становится примером для подражания. Если не остается мумии, то точно так же действует на людей слово. Как «Апу-Ольянтай». Ничего не значит жизнь одного или многих, если останется достойная поклонения мумия или слово, которое живет в веках…

Она медленно поднялась, не сводя взора со страшного обрыва.

— Беги к сыну Солнца. Скажи… скажи, что не будет достойных поклонения мумий. Девы Солнца из Акоры не сумели умереть вовремя. Но передай также, что я, Кафекила, дочь кураки с Уальяго, поняла смысл приказа. Поняла великое слово. Пусть он разошлет весть, что я бросилась со скалы, чтобы больше не жить, если не могу жить чистой. Пусть он разошлет такие слова: к чему притронулись белые, то осквернено!

— Неужели ты в самом деле хочешь, о чистая…

— Я только тогда стану чистой. Иди и повтори. Упади ниц перед сыном Солнца и умоляй его. Пусть разошлет слова: белые — это грабеж, насилие, убийство. Белые — это попрание извечных, исконных законов Тауантинсуйю. Белые — это оскверненные мумии и храмы наших богов. Не нужны нам их боги, во имя которых они чинят убийства. Белые ужасны, но это не боги, а всего лишь люди. Тонаба сегодня ночью, защищаясь, укусила одного из белых, и потекла кровь. Обыкновенная кровь. Так пусть она льется! Пусть сын Солнца разошлет кипу, разошлет слова: убивать белых всюду и любым способом, любым оружием. Пусть за каждого из них погибнут хоть десять наших, лишь бы уцелело Тауантинсуйю.

— О благородная! Почему ты сама не хочешь сказать эти слова сыну Солнца? Неужели тебе не жаль расстаться с жизнью? Неужели ты не хочешь вернуться к реке Уальяго?

— И помнить? До самой смерти помнить? И видеть белых, позорящих наше прошлое, наши святыни, отрезающих нам путь в будущее? Чего мне жалеть? Это все не имеет значения. Ни жалость, ни боль, ни смерть человека не имеют значения, если от него останется слово. Слово, которое будет жить в Тауантинсуйю, а в этом слове останусь жить я. Иди к сыну Солнца и повтори.

— Я повторю, о чистая, — покорно и торжественно ответил Синчи, преклоняя колени.

Он не встал, услышав шелест шагов уходящей девушки, даже не поднял головы, когда где-то высоко молодой голос в страстном порыве выкрикнул имя Виракочи, когда глубоко внизу, у подножия каменной стены, загрохотали обломки скал, сдвинутые с места упавшим сверху телом.

Только когда все утихло, он встал и, не глядя в ту сторону, быстро двинулся к югу. Где-то там — Гуамачуто и лагерь белых, а при нем и сын Солнца.

На дорогу в Гуамачуто, по которой должен был идти Писарро, Синчи вышел значительно южнее, чем нужно было.

Он сделал это намеренно, потому что испанцы собирались отдохнуть в Гуамачуто два дня, но теперь уже, наверное, находятся по дороге на Куско. Идут они медленно, так как невольники, нагруженные добычей, еле тащатся. И он, бегун, легко их нагонит.

Но Синчи просчитался. Когда он добрался до большого тракта, то понял, что белые еще не проходили. Проверить догадку было нелегко, так как все окрестности совершенно опустели. Люди бежали в панике — об этом говорило брошенное имущество, одежда, посуда, даже начатая работа — ковер на ткацком станке, наполовину затесанное бревно. Исчезли также ламы и все запасы продовольствия.

— Так приказал инка, что проходил здесь с войском, — объяснил ему единственный оказавшийся поблизости человек, старый начальник караульного поста. Синчи застал его около сторожки, когда тот сидел в тупом оцепенении и жевал листья коки. Он даже вздрогнул, увидев старика. Почудилось на мгновение, что снова вернулись прежние времена, что он — часки в долине Юнии, что может сейчас побежать в горы, в сторону Кахатамбо, может увидеть Иллью…

— Знатный инка, — бесстрастно продолжал старик. — Может, он даже анки, один из сыновей сапа-инки. У него золотые серьги, и золотые латы, и золотой шлем. Он всем велел уходить в горы. Не оставлять ничего из еды. Когда придут белые, пусть жрут камни.

— Почему ты остался?

— Я уже стар. Далеко не уйду. Я здесь жду, наблюдаю, а когда придут белые, подожгу сторожку. Нельзя, чтобы она им досталась.

— Они убьют тебя за это.

— Убьют. Не все ли равно? А когда инка Манко увидит сверху сигнал, то будет знать, что белые уже здесь.

— Инка Манко?

— Да, так его называли воины. Я его не знаю, родичей сына Солнца много, но этот казался очень сильным.