– Леся, попроси кого-то из столовой поставить в холодильник, – сказала Ошеева, опуская блюдо на секретарский стол. – Сергей Генрихович, вы ко мне?

По привычке Тагерт шагнул направо, к двери проректорского кабинета, но вовремя спохватился. Кажется, его движение не укрылось от ректора.

– Через пять минут, хорошо? – Елена Викторовна скрылась в ректорском кабинете.

Через некоторое время в приемной появилась буфетчица в белом халате и в белой кружевной наколке, придававшей ей некоторое сходство со Снегурочкой.

– Творожок прибрать. Давайте, давайте, к нам поставим. Моя смена до семи, успеете? Ну не успеете, так я Вике передам.

Прозвонил шепотом телефон, секретарша сняла трубку, сказала: «Понятно, Елена Викторовна» и пригласила Тагарта входить. Странное предчувствие охватило Сергея Генриховича, едва он взялся за дверную ручку – словно он опять после многодневных ожиданий вдохнет тонкий аромат дамских сигарет, увидит ханскую улыбку Водовзводнова, пожмет его мягкую, холеную руку.

Кабинет остался неизменным, все предметы находились на прежних местах: тяжелые портьеры отсекали дневной свет, поблескивали лаком дубовые панели и тяжелая мебель, на столе красовался малахитово-золоченый письменный прибор. Запах табака исчез, но другой запах на его месте не появился. Пахло учреждением, как в коридоре, ведущем в приемную. Странно, от новой хозяйки в кабинете не прибавилось ни единой ноты: ни духов, ни шампуня, ни тела. Похоже, она приняла и впитала тот запах госслужбы, который был связан с существом помещения.

– Присаживайтесь, Сергей Генрихович, – предложила Ошеева любезно, однако безо всякой приветливости. – Какое у вас дело?

Стараясь говорить коротко и четко, Тагерт рассказал об учебнике и методичке. Он сделал упор на пользе дела и престиже для университета: у ведущего вуза учебники тоже должны быть высшего класса, разве не так?

– Не понимаю, Сергей Генрихович, – спокойно возражала Ошеева, – зачем с такими незначительными проблемами идти в ректорат. Этот вопрос пускай решает кафедра.

– Но на кафедре уверяют, что именно ректорат настаивает…

– Еще раз. Это дело кафедры. Ректор не может решать все вопросы. У ректора полно своих задач.

Тагерт недоуменно умолк и несколько секунд глядел на нового ректора. Что происходит? Галина Мироновна сказала неправду, и ректорат не имеет к делу отношения? Нет, не похоже. Очевидно, Ошеева уже высказала свое решение и обсуждать его не намерена. В чем причина такой непреклонности, Тагерт не понимал. Молчала и Елена Викторовна, ожидая, когда выскочка-посетитель догадается покинуть кабинет.

«Начальство приходит и уходит, говоришь?» – с горечью думал доцент, выходя из ректората. Как бы то ни было, подчиняться вздорным приказам он не намерен.

Глава 32

Две тысячи восьмой

Выйдя из метро, Костя Якорев увидел небольшую толпу, обступившую памятник Пушкину. Чугунный поэт с высоты задумчиво читал лозунги:

«Рабочих – на Канары, буржуев – на нары!»

«Рабочим – винтовки, буржуям – веревки!»

«Бог велел делиться!»

«Ешь бесплатно!»

«Кажется, бунт начинается…»

С двух сторон раздавались голоса мегафонов. Первый голос – высокий, сипловатый, принадлежал оратору, которого Якорев не мог видеть. Оратор выкрикивал хлесткие фразы, обличавшие потребительский деспотизм, ряженую оппозицию и кремлевских миллиардеров. Другой голос принадлежал плотному мужчине в серой пятнистой униформе, видимо, офицеру милиции. У обочины выстроилась колонна маленьких автобусов, перед которыми темнела цепь омоновцев в черных блестящих шлемах. Прозрачные забрала шлемов были приподняты, открывая молодые лица, с которых старательно изгнали всяческое выражение. Омоновцы стояли, широко расставив ноги, как лагерные охранники в фильмах о войне. Второй голос монотонно повторял:

– Граждане митингующие. Акция не согласована и незаконна. Не затрудняйте проход граждан. Просьба немедленно расходиться.

Граждане митингующие не обращали на просьбу внимания, офицер продолжал равнодушно говорить в мегафон, не меняя ни слова. Казалось, таков уговор: несогласные митингуют, милиция выражает несогласие с несогласными, и это создает необходимый баланс, позволяющий обеим сторонам делать свое дело и сохранять лицо.