Читаем Лис полностью

Последние два года Марфа Александровна частенько отсутствовала на парах – порой ее кожа не терпела дневного света, и если уж никак невозможно было пропустить важное событие (к примеру, заседание Ученого совета), она приходила в перчатках, в шляпке с плотной вуалью и в шелковом шарфе, укутывающем шею. Само по себе это вряд ли привело бы к потере кресла, но Марфа Александровна совершила две важные ошибки. Во-первых, она громко критиковала новую политику университета по внедрению в учебный процесс высоких технологий. Марфа Александровна не понимала, чем страничка, транслируемая на экран через проектор, лучше обыкновенной доски. Прогрессивные коллеги писали шариковой ручкой пример на листке бумаги, клали бумажку в пасть громоздкого аппарата, и ученики переписывали предложение с экрана. Конечно, у этого метода имелись свои минусы: чтобы на экране можно было различить буквы, в аудитории приходилось гасить свет и студенты оказывались в полной темноте. Зато от проектора исходило сияние прогресса, а от доски нет. Вместо того чтобы перейти со всеми на проектор или, по крайней мере, писать на старозаветной доске по-тихому, Марфа Александровна позволяла себе ворчать на нововведение в кругу подруг и не только их. Во-вторых, она не скрывала скептического отношения к Люшевой, ставленнице ректората.

Евгения Ивановна Люшева, мечтательная и рассеянная дама шестидесяти двух лет, совершенно не представляла, что значит руководство кафедрой или чем-нибудь еще, но, будучи человеком добросовестным, старалась исполнять свой долг так, как она его понимала.

На заседании она заводила взгляд на потолок и задумчиво произносила:

– Что бы нам такое обсудить, коллеги? Право, сразу и не сообразишь. Ах да. Вот я подумала. Мы же кафедра иностранных языков (в последнем слове она ставила ударение на «ы»). М-да. Так вот. Почему бы нам не вести заседание на наших язы́ках? Что мы, неспособные? Еще как способные.

Преподаватели начинали переглядываться.

– Евгения Ивановна, так у нас же языки разные, – робко возражала Наталья Лоскутик.

– Что с того? – невозмутимо отвечала Евгения Ивановна. – Мы можем разговаривать по секциям. Французы с французами, немцы с немцами, испанцы с испанцами. Не хотите? Ну тогда давайте обсудим нагрузку.

Одним словом, после Антонец кафедра оставалась словно бы вовсе без руководства, и все это время преподавательницы привычно приходили к ней поворчать на Евгению Ивановну и повздыхать о золотых деньках, когда ими руководила Марфа Александровна.

Ведя юбилейное заседание, Галина Мироновна самим звуком голоса, самим торжеством интонаций объясняла коллегам, что создана для доброго и разумного правления. В округлых жестах, в комсомольской напевности речи присутствующие чувствовали, что Булкина закалена десятками, сотнями собраний, готова к многочасовому сидению на конференциях, к отчетам перед начальством, причем не так уж важно, что это за собрания, конференции, отчеты. Есть на Руси такие люди, которые умеют руководить чем угодно – хоть университетом, хоть домом престарелых, хоть птицефабрикой.

Участники заседания нет-нет да и вспоминали, сколько раз Марфа Александровна обещала, что из заведующих ее «вынесут только вперед ногами». Сейчас юбилярша с достоинством выслушивала торжественные речи и, похоже, уже не собиралась расстаться с жизнью по случаю утраты кресла завкафедрой – ведь, как ни крути, жизнь не вмещается в кресло, даже такое почтенное.

В преподавательской цвел букет из десятка пудр, разновозрастных духов, в этом клубке ароматов хотелось плакать, петь и распахнуть окно, впустив свежий воздух.

•

Сразу после каникул на заседании кафедры Булкина, округлыми жестами сглаживая в воздухе невидимые углы, сказала:

– Коллеги, внимание. Перед нами встала серьезная проблема. Сергей Генрихович, это вашей секции касается. У нас курс латыни – один семестр. А вы занимаетесь по пособию, в котором чуть не шестьсот страниц.

Тагерт собрался ответить, но Галина Мироновна предупреждающе подняла указательный палец:

– Все мнения, пожалуйста, потом. Нам нужна небольшая методичка, привязанная к короткому курсу. Мне сказали, такая методичка когда-то существовала. Сергей Генрихович, нужно вернуться к этому формату, что-то, вероятно, отредактировать. Хотя в латыни ведь ничего не поменялось.

Француженки хихикнули, немки и испанки сдержанно улыбнулись. Тагерт поднял руку, спрашивая разрешения ответить. «Пожалуйста», – торжественно произнесла Булкина, не глядя на латиниста.

– Видите ли, Галина Мироновна, мы потратили около десяти лет, чтобы освободиться от этого формата. Словарь-учебник позволяет работать как с коротким, так и с годовым курсом, в какой-то момент программа может измениться… – Он почувствовал волнение, притом неприятное волнение, напоминающее о прежней попытке изменить программу. – Вот в МГИМО по этому самому пособию учатся два семестра.