Читаем Линкольн полностью

Однажды Линкольн поехал в Матун, опоздал к пассажирскому поезду, сел на тормозную площадку товарного поезда и доехал до Чарлстона. С шалью на плечах он прошел по грязи, слякоти и снегу вдоль всей длины товарного поезда и добрался до станции, где его ждала легкая двухместная коляска. Друзья отвезли его в дом, где он переночевал. На следующий день он проехал еще 8 миль и на старой ферме встретился с Сарой-Буш Линкольн. Они держались за руки и говорили. Они смотрели и смотрели в глаза друг друга. Она была для него всем, чем может быть только родная мать. Он был ей сыном больше, чем собственные дети. Он поцеловал ее в последний раз на прощание и уехал. Она знала, что сердцем он часто будет возвращаться к ней, даже когда будет разъезжать в открытом экипаже по Нью-Йорку или Вашингтону под развевающимися флагами, среди солдат, тысячных толп, приветствующих его на улицах; все равно он будет думать о ней, живущей в старом бревенчатом фермерском домике в графстве Колс в Иллинойсе.

Вечером 6 февраля, между семью и двенадцатью часами, дом Линкольнов посетило несколько сот «леди и джентльменов, — как писал один корреспондент, — цвет политического общества штата, все красавицы и модницы округи». Это был прощальный вечер. Будущий президент стоял у входных дверей, пожимал руки гостям; рядом стояли Боб, миссис Линкольн и четыре ее сестры.

Накануне отъезда в Вашингтон Линкольн и Герндон сидели в конторе, долго беседовали и вспоминали свое 16-летнее деловое содружество. У Герндона была одна просьба: чтобы Линкольн поговорил с губернатором Ейтсом о возвращении Герндона в банк на прежнюю должность ревизора. Линкольн обещал. Когда они спускались по лестнице, Линкольн пожаловался, что ему «уже надоела должность президента». «Меня берет дрожь, — сказал он, — когда я думаю о тех задачах, которые предстоит решить».

Линкольн заперся в комнате на третьем этаже дома у своего деверя и, окружив себя книгами и документами, готовил речь к 4 марта — дню торжественного ввода в должность в Вашингтоне, окруженный пушками, которые генерал Скотт грозился расставить в целях безопасности.

Два типографа поклялись соблюдать тайну, и им еще в январе поручили набрать текст речи и отпечатать ровно 20 экземпляров. С тех пор прошли недели, и никто не проболтался. Текст вступительной речи оставался неизвестным.

Линкольн вызвал Лэймона из Блумингтона и сказал ему: «Хилл, похоже, что будет война. Ты мне нужен, ты должен быть со мной». И Лэймон поехал, увозя с собой свое банджо, свою бульдожью цепкость и все прочее.

Одежда, мебель, книги, все домашние мелочи были упакованы в ящики и сундуки. На несколько дней всей семье пришлось переехать в Чинери-хауз, так как собственный дом был сдан в аренду; лошадь, коляску и корову продали; газету на немецком языке Линкольн снова уступил Канисиусу. В гостинице Линкольн самолично перевязал сундуки веревками и сделал на бирках надписи: «А. Линкольну, Белый дом, Вашингтон, округ Колумбия».

Холодный дождь моросил 11 февраля, когда Линкольн и сопровождавшие его пятнадцать человек собрались в восемь часов вечера на станции железной дороги компании «Грейт Вестерн» в Спрингфилде. Локомотив, с невысокой трубой чинно пускал пары. К нему был прицеплен багажный вагон и специальный пассажирский. Президент компании и директор дороги принимали гостей. На станции и вокруг нее собралась тысячная толпа, в центре которой стоял Линкольн. Сотни старых друзей пожимали ему руку, желали успеха и счастливого пути. Все это было достаточно торжественно.

По узкому проходу Линкольн прошел к своему вагону, пожимая по пути протянутые в последний раз руки. Он не собирался выступать с речью, но на площадке вагона, когда он повернулся и увидел своих сограждан и соседей, он снял цилиндр, постоял неподвижно и поднял руку, требуя тишины. Все сняли шляпы и затихли.

Он медленно заговорил. Люди слушали его, стоя под дождем. Позже, в купе, он карандашом записал половину речи, а вторую часть ее продиктовал своему секретарю Николаи: «Друзья, никто, ни один человек, не побывавший в моем положении, не может понять моих чувств, моей печали в этот прощальный час. Этому городу, добрым чувствам его людей я обязан всем, чем стал. Здесь я прожил четверть века, прожил молодость, стал стариком. Здесь родились мои дети; одного из них я здесь похоронил. Сегодня я оставляю вас, не зная, когда я вернусь и вернусь ли когда-либо: предо мною стоят задачи, гораздо, более сложные, чем те, которые решал Джордж Вашингтон… От всего сердца говорю вам: счастливо оставаться».

Зазвонил колокол, заскрежетали колеса, поезд тронулся. Он увозил Линкольна от родного города, от друзей.

Поезд уже давно растаял в серой пелене ночного дождя, а слезы все еще катились кое у кого из провожавших.

На станции в Толоно, последней остановке в Иллинойсе, он сказал пришедшим его проводить: «Я уезжаю от вас по делу государственной важности, связанному, как вы сами понимаете, с большими трудностями. Будем верить, что, как сказал поэт: «Пусть мрачны облака, за ними солнце все же светит». Счастливо оставаться».