Читаем Лихие гости полностью

— Да не пужай ты нас, как баб, штанами, может, в штанах пусто. Толково рассказывай, мне все знать требуется, — нахмурился Прокопов.

Егорка обиделся:

— Была нужда пугать вас. Вот увидите — сами испугаетесь. И штаны намочите…

Но упираться, несмотря на обиду, не стал, в подробностях поведал обо всем опасном пути, который потребуется одолеть. Вспоминал, пересказывал и передергивал плечами — до сих пор не отпускали его пережитые страхи.

Прокопов слушал, посасывал потухшую трубочку, кивал головой, будто соглашался с каждым Егоркиным словом. А когда рассказ иссяк, он поднялся и, всласть, с хрустом потянувшись, только и сказал:

— Страшнее видали. Теперь, ребята, спать. Я пока на часах, после разбужу, кому на смену.

Два раза повторять не пришлось. Быстро пристроились на попонах и засопели-захрапели, каждый на свой лад.

Один лишь Данила не мог уснуть. Кряхтел, ворочался и в конце концов, поднявшись, присел на корточки у затухающего костра. Шевелил сухой веточкой угли, смотрел, как мечутся на них, то вскидываясь, то опадая, летучие огоньки.

— Не борет сон дурные думы? — участливо спросил Прокопов. — Может, табачку отсыпать, какое-никакое заделье…

— Табак не курю, — отозвался Данила, тронутый участливым голосом, — так посижу, без заделья. Спросить хотел: откуда у тебя такая отметина на шее?

— А, — махнул рукой Прокопов, — это меня абреки пометили. Я на Кавказе раньше служил. Сшиблись мы с ними нос к носу, ну и пошла веселуха — на саблях да кинжалах. Не успел я увернуться, навесили мне аркан на шею, из седла выдернули и потащили. Так бы головенку и оторвали, да хорошо дружок мой увидел, изловчился догнать и веревку пересек. Выдернули меня ребята из этой рубки, пропасть не дали, а отметина осталась. Да что обо мне толковать! Я казачок бывалый, резаный и колотый, битый и молотый, а все равно живучий. Не переживай, парень, пережуем мы это дело, пережуем и не подавимся.

Простые, обычные слова говорил Прокопов, посасывая трубочку, но веяло от этих слов такой уверенностью и надежностью, что Данила, слушая его, успокаивался, тревога уже не столь сильно давила сердце: на лучшее надо надеяться, а не помирать раньше смерти.

— Ложись, парень, подреми, — посоветовал Прокопов, — теперь много силы понадобится.

Данила послушался его, прилег и сразу уснул.

Силы и впрямь понадобились. Только через четыре дня, после изматывающего пути по полному бездорожью, вышли они к подножию Кедрового кряжа. Отыскали ложбину в гранитной выемке под сплошным буреломом, оставили здесь коней и поползли, как ужи, волоча за собой кожаные вьюки. Изодрались в кровь. На следующий день одолели каменную осыпь, выбрались к истоку горной тропы и попадали в изнеможении на землю — судорогами схватывало до крайности натруженные тела. Один лишь Прокопов — будто из железа выкован бывалый казак — принялся развязывать кожаные вьюки, за которыми следил, как за золотыми слитками, чтобы их нигде не оставили, и вытаскивал из них мудреные железные скобы и мотки тонких шелковых веревок. По скобам стучал ногтем, и они, закаленные в кузнечном горне, отзывались легким звоном.

— У нас поручик один служил на Кавказе, — между делом рассказывал Прокопов, — из разжалованных. Богатеющих родителей сын, в столице проживал, а для увеселения по горам лазал. Вот он нас и научил, как за камни цепляться, чтобы головы не расшибить. Шибко тогда наука его помогала, а теперь и нам поможет. Не робей, ребята!

Остаток дня и ночь решили провести здесь же, не сходя с места, а утром, помолясь, выходить на тропу.

— А тебе, парень, в обратную сторону топать, — буднично сообщил Прокопов ошалевшему от счастья Егорке, — староверам тебя показывать исправник запретил, а за лошадками нашими догляд нужен. Негоже животину без догляда бросать. Спустишься вниз и езжай до постоялого двора — там жди.

— Кого ждать? — спросил Егорка, все еще не веря в столь благополучное для него решение.

— Второго пришествия, — ответил Прокопов, — или исправника, — помолчал и тихо добавил, глядя на закатное солнце: — Дай нам Бог, ребята, завтра доброй погоды да удачи.

Погода выдалась — загляденье: тихая, солнечная, а с утра еще и не жаркая. В тишине далеко слышался стук тяжелого молотка. Тук-тук, тук-тук — будто деревенский кузнец с утра колдовал над наковальней. Прокопов, немыслимым образом удерживаясь на узкой тропе, вбивал в скалу железные скобы, продергивал через них веревку и продвигался вперед, оставляя за собой тоненькую белую полоску, за которую цеплялись теперь жизни тех, кто следовал за ним.

Нина Дмитриевна смущенно улыбалась, складывала бантиком пухлые губки и даже головку покаянно опускала вниз, отчего кудряшки падали на чистый лобик, а голос звучал, как у провинившейся гимназистки, которая пытается оправдаться за нечаянную шалость перед строгой классной дамой:

— Я так виновата, господин Коллис, так виновата, даже не надеюсь, что вы меня простите. Понимаете, мы, женщины, особы нервные и не всегда рассчитываем свои силы — простите великодушно.