Читаем Лихие гости полностью

— Слушай меня! — на срединной поленнице, словно проклюнувшись неведомым образом через дерево, возник во весь рост Ванька Петля. На левой руке его, согнутой в локте, лежало цевье винтовки, но лежало таким образом, свободно и вольно, что ясно было: хозяин мгновенно вскинет винтовку в нужный момент и выстрелит, не задумываясь. Дедюхин это понял сразу и успел еще крикнуть:

— Тиха, ребята, не лезьте на рожон, я…

— Заткнись, старый хрен! — громогласно окоротил его с верхотуры Ванька Петля. — или я ухо тебе отстрелю! Слушай меня! Тихо-тихо поднялись и по одному, на карачках, пошли к пароходу. На карачках! Если кто выпрямится — стреляем!

И команда «Основы», позорно поставленная на карачки, двинулась к трапу. Когда Рыжий и Митька Быструхин, ковылявшие первыми, исподлобья подняли глаза, они обомлели: вдоль борта парохода, на равном расстоянии, словно специально и четко отмеренном, стояли подчиненные Коллиса и в руках у них были винтовки. Сам Коллис, безоружный, топтался у края трапа, поочередно поднимая то одну, то другую ногу, словно палуба ему жгла подошвы, и широко, показывая два ряда идеальных зубов, улыбался — будто приближались к нему долгожданные и бесконечно дорогие его сердцу гости.

Из-за поленниц, из-за ближних кустов, с оружием наперевес, неторопко выбрались люди Цезаря, полукольцом окружили команду, голова которой уже поднималась по трапу, и остановились, оборачиваясь назад, явно ожидая приказа — что дальше делать? И в это самое время неторопко, переставляя ноги мелкими шажочками, возник Бориска в длинном своем балахоне, оттопыренном горбом. Прошагал до самого трапа, пересчитал, тыкая в каждого пальцем, всю дедюхинскую команду и, подняв головку, крикнул Коллису, словно старому знакомцу:

— Восемь душ, как одна! Здравия желаем, господин хороший!

— Какие восемь! — с сильным акцентом, но вполне внятно заорал на русском языке Коллис. — Двенадцать! Двенадцать!

Команду согнали на нос парохода, заставили сесть на палубу. Бориска и Коллис быстро отдавали приказания, а варнаки и иностранцы кинулись в рассыпную по пароходу, заглядывая в самые укромные уголки, отыскивая четырех недостающих членов команды, тех самых, которые приняты были на борт по приказанию исправника Окорокова. Но их нигде не было. Будто испарились. Сходили на берег вместе со всеми, никто не видел, чтобы убегали, а — нету. Как корова языком слизнула.

«Чертова баба! И я — пень безмозглый! — тоскливо и с запоздалым раскаянием, что доверился Нине Дмитриевне, ругался и досадовал на самого себя Иван Степанович Дедюхин, — вязать их надо было всех в ту же ночь, а этим варнакам свою засаду устроить и перестрелять, как зайцев!» Да что теперь досадовать — поздно. Развесил уши, поверил шальной бабе, а теперь… Теперь вот сиди на теплой палубе родной «Основы» и пошевельнуться не смей, если не желаешь, чтобы голову продырявили. А ведь в тот вечер, когда жена исправника заявилась к нему в каюту, он ей действительно поверил. Да и как было не поверить, если Нина Дмитриевна положила перед ним казенную бумагу, в которой ясно и вразумительно было сказано, что все власти и частные лица должны оказывать ей всемерную помощь, а неоказание таковой будет расцениваться… — До конца Иван Степанович не запомнил, и так ему было ясно: если что, по головке не погладят. Потому и согласился все ее просьбы исполнить: к ящикам с оружием не подходить, иностранцам оказывать полную лояльность, а в нужный момент, когда Нина Дмитриевна подаст сигнал, арестовать их. Вопросы, которые попытался задать ей Иван Степанович, она отвергла решительным взмахом пышной своей ручки:

— Наберитесь терпения, я расскажу, но не сейчас.

И ушла из каюты, оставив после себя сладковатый запах духов.

Иван Степанович еще раз запоздало ругнулся на самого себя и вдруг ахнул беззвучно: а где же сама Нина Дмитриевна? Неужели сидит до сих пор в своей каюте и не ведает даже, что творится на палубе? Или сбежала неизвестно куда с четырьмя матросами? Черт ногу сломит…

В это время, пока Иван Степанович лихорадочно пытался хоть что-то для себя уяснить, Нина Дмитриевна, сидя перед зеркальцем в своей каюте, тщательно прихорашивалась. Расчесывала кудряшки, пудрила круглые щечки и милый, задорный носик. Когда дверь каюты распахнулась и в узком проеме, заслоняя его широкими плечами, возник Коллис, она от неожиданности опрокинула пудреницу, и пудра, оставляя за собой пахучий шлейф, просыпалась на пол.

— Ой, господин Коллис, вы меня так напугали! — Нина Дмитриевна шлепнула в пухлые ладошки. — Надо же стучаться, когда входите к даме. Я вас за джентльмена считала…

— Подниматься палуба. Быстро! — голос у Коллиса был отрывистым и звучным, словно лязгал винтовочный затвор.

— Ой, господин Коллис, а вы, оказывается, по-русски говорите! — Нина Дмитриевна еще раз шлепнула в пухлые ладошки. — Почему так долго скрывали? Вы почти совсем правильно говорите.

— Палуба, мадам! Подниматься! Быстро! — Коллис шагнул в каюту.

— Да не хочу я на палубу! — капризно надула губки Нина Дмитриевна. — Вы же видите, я свой туалет не закончила!