Читаем Life полностью

Как создавалась вся эта музыка — по две песни в сутки на героиновом рационе, когда казалось, что это просто внутри у тебя такой сверхмощный генератор? При всех своих негативных сторонах — я его никому не посоветую — имеет свою пользу. Опий на самом деле много что выравнивает и упрощает. Когда он в твоем организме, неважно, что тебе подсунет жизнь, ты со всем справишься. Тогда стояла задача как-то наладить всю работу Rolling Stones в этом доме на юге Франции. Нужно было выдать на гора альбом, и мы знали, что если у нас получится, то победа за Англией. А в этом доме, этом бедуинском караван-сарае, в любое время суток находилось от двадцати до тридцати человек, и меня это не напрягало, потому что есть у меня такой дар — не напрягаться либо потому, что я был сосредоточен, не без помощи спецсредств, на музыке.

Зато Анита напрягалась. Её это доводило до бешенства. Она одна из немногих говорила по-французски и еще по-немецки —с австрийской экономкой. Поэтому она превратилась в вышибалу, выпроваживала народ, ночевавший под кроватями, вообще всех, кто слишком загостился. Конечно, ситуация была накаленная, не без паранойи — каких я только ужасов не наслушался про её дежурство на дверях, и все это, само собой, на фоне беспрерывного наркопотребления. Еще нужно было постоянно кормить прорву народу, и однажды какие-то богомольцы в оранжевых балахонах заявились к нам, сели со всеми за стол и за две секунды подмели весь наш запас еды, только руки мелькали. Аните ничего не оставалось, кроме как уводить меня на кухню и там яростно чиркать рукой по горлу — она очень боялась всех этих ковбоев из нашего окружения.

Толстый Жак жил за углом, в кухне, которая стояла отдельно от главного здания. И в один прекрасный день раздается взрыв — мы слышим, как рядом что-то глухо, но солидно громыхнуло. А все спокойно сидят себе в большой столовой. И тут же в дверях появляется Жак, с подпаленными волосами и лицом, перемазанным сажей, — прямо картинка из комикса. Оказывается, он взорвал нашу кухню. Слишком долго держал газ открытым, прежде чем поднести спичку. И он объявляет, что наш ужин отменяется. Буквально, говорит, крышу снес.

Герыч работал на мою тогдашнюю установку, на всестороннюю оборону. Он был как ограда от всей этой ежедневной толкотни, потому что вместо того, чтобы с ней разбираться, я её блокировал, чтобы сосредоточиться на своих занятиях. Ты мог делать и то и сё, и пятое и десятое, но как будто в герметичной оболочке. Невмазанный ты при определенных обстоятельствах просто не зашел бы в эту комнату, чтобы с тем-то и тем-то разобраться, а вмазанный ты мог легко туда зайти и выкрутиться из любой проблемы, причем еще так по-спокойному. И потом вернуться к себе, достать гитару и доделать то, чем ты там занимался. С герычем можно было осилить что угодно. Тогда как по трезвяку... не знаю, слишком много всего происходило одновременно. Когда ты в такой оболочке, ты живешь в мире, где остальные люди ходят по кругу, как солнце и луна. Они просыпаются, идут спать... Если ты вырвался из цикла и не спишь уже четверо-пятеро суток, воспринимаешь этих люден, которые только что встали или только что легли, очень отдаленно. Ты работал, писал песни, перегонял пленки, а тут заходят эти люди, которые все это время дрыхли! В постели! Они даже еду какую-то ели! А ты все торчишь и торчишь у того же письменного стола, с гитарой, ручкой и бумагой. «Блядь, где вас носило? В какой-то момент я дошел до того, что начал прикидывать, как бы помочь этим бедняжкам — ведь им же приходится спать каждый день.

Для меня, когда я записываюсь, времени просто не существует. Оно меняется. Я только понимаю, что время в этом как-то участвует, когда люди вокруг меня начинают валиться с ног. Иначе я бы только втыкал и втыкал. Девять суток — это был мой рекорд. Само собой, рано или поздно отрубаешься сам. Но, если говорить о восприятии времени, Эйнштейн, в общем, не врал — это все относительно.

Дело не только в высоком качестве допинга, который я потреблял, не только поэтому я до сих пор живой. Я очень тщательно подходил и к количественной стороне. Я никогда не увеличивал дозу, чтобы словить чуть-чуть лишнего кайфа. Большинство наркоманов как раз на этом и срубается. Все от жадности, а я жадностью как-то никогда не страдал. Люди думают, раз их вставило по сюда, то нужно слегка догнаться, и вставит еще сильнее. Но так не бывает. Особенно с кокаином. С дорожки хорошего кокаина тебя должно бодрить до утра. Но нет, десяти минут не пройдет, а они уже занюхивают следующую, а потом еще одну. Это идиотизм. Потому что сильнее тебя не вставит. Может, это у меня самоконтроль такой, а может, я в этом плане нетипичный случаи. Может, есть у меня преимущество.