Читаем Либгерик полностью

– Нет, правда. И то, что это именно здесь и сейчас… И вообще. Я, может, впервые в жизни… впервые ощутил свободу.

– Перед заточением.

Шустов махнул рукой. На экране плескалось море, куда-то шел рыболовецкий корабль. Слышна была испанская речь.

– Я тут вспоминал Петрова… Он как-то писал про один – представь себе – вообрази, короче, про один рассказ. Как мышь забралась в Королевскую кладовку и… ее там сцапали, осудили и разорвали на площади. На Дворцовой площади.

– Перед Зимним? – машинально спрашивает Кристина, проходя в комнату и усаживаясь у окна.

– Нет! В том-то и дело! – радуется Шустов. – Дело происходило здесь.

– Где?

– В Корее. А?..

– Ну и что…

– Как это что… Что. Что. Какая… эта… игра закономерностей. Петров говорил, что ничего нет случайного. Все закономерно. Меня здесь и настигли, и уже разодрали на части… эти… ангелы мщения, короче, как вакханки Диониса. А я же его с заповедных времен почитал… Безумство? Пусть! В нем слава Диониса… Кольцо замкнулось. Нет, Петров – умище!

– Если бы он был так умен, не покончил бы с собой.

– Да? А Сократ?.. Кто-то еще и сравнивал его… ну, по лицу… Лоб у него такой… да Катька, жена лесничего. Она. Вот тебе и на…

– Что мы будем делать? – спрашивает Кристина, глядя в окно на вечерний шпиль церкви.

– Я попрошусь… попрошу политического убежища.

Кристина оборачивается к нему.

– Дорогуша, тебе надо проспаться.

– Нет, а что… Это же политика: брать мелкую сошку, не трогая акул. Значит, я и есть политический.

– Я тебя давно предупреждала.

– Ты и накаркала!.. Кассандра.

Кристина наливает воды в стакан, медленно пьет, глядя в окно. На верхних этажах в окнах багровеют отсветы заката.

– Что… не повезло тебе с муженьком, да?.. А я ведь… хотел другой судьбы. Ну, там… то-сё… Вдохновенье. Лавровый венец. И оно у меня, между прочим, было. Помнишь? Ты помнишь? Как я хотел… мечтал написать про наш новый заповедник, журнал «Б-б… Белый Кит», про тунгуса, священное море-Байкал-омулевая-бочка… Эй, баргузин! Па-а-шевеливай ва-ал!.. Молодцу плыть… недалечко-о-о.

– Не ори, пожалуйста. И прекрати этот спектакль.

– А-ха-ха… Ты помнишь, да? Как мы сидели на горе… слушали транзистор… А там все передавали какие-то литературные передачи… спектакли… мифы там какие-то, детские передачи… сказки… Так вот нам и надо было там оставаться. Нельзя было возвращаться на Большую землю… в твой проклятый Петербург.

– Ну, знаешь пословицу? Свинья всюду найдет грязи.

Шустов расплывается в улыбке, чешет волосатую грудь, хлопает ладонью по животу.

– Хочешь сказать… я бы там браконьерством занялся? Соболями промышлял бы? Омулем? Ду-у-ра. Я был идейным последователем Петрова и Могилевцева. Я был романтиком. Меня окрыляла идейность… Идея нового заповедника. Я был нестяжателем. Мне ничего не надо было, вот ни-ни… Ну, там, лодчонка какая… за сто рублей. Можно было купить прямо на берегу. Уложить в нее спальник, палатку, консервы, сигареты… И отчалить… к тому берегу… на ту сторону… И надо было так и поступить. Бежать от тебя как от чумы. Ибо все напасти от бабы. А человеку ничего не надо. Спички, соль… Батарейки для транзистора. И все. Сбежал вот Мишка. Сбежал. Всех обманул тунгус. Утек. Как тунгусский колобок. А меня съела… съел Ленинград.

– Ленинград?

– Рот у Ленинграда слишком широк. Глаза жадны. Вор-город. Городовой-вор.

– Какую чушь ты несешь.

– Мы Петрова бросили, не подали ему руки в трудную минуту.

– Он же мудрец, а не младенец. Что мы, должны были нянчиться? – резко спрашивает Кристина.

– Мудрец младенец и есть.

Кристина бросает что-то на стол.

– Выключи эту дребедень! – требует она.

– Я бы все вообще отключил, – отвечает Шустов. – Весь этот мир насилья и разврата. И разочарованья…

– Раньше надо было думать. А не пускаться во все тяжкие. Да водку не лакать. Честно зарабатывать. Мне всегда это было… мерзко.

Шустов хохочет, перекатываясь по постели. Кристина смотрит на него действительно с омерзением. Ноздри ее раздуваются, глаза сверкают. А Шустов возится по постели, смеется. И тут слышен блюзовый позывной. Тадж Махал. Blue Light Boogie. «Синий свет буги». Кристина берет мобильник, резко оборачивается к Шустову и требует тишины. Звонит Лида.

– Передай ей привет! – восклицает Шустов. – В ней что-то есть… лебединое.

Прикрывая трубку ладонью, Кристина отвечает. Шустов лежит и смотрит в потолок. Разговор оканчивается.

– Ну что там? – спрашивает Шустов. – Что?

Кристина смотрит на часы.

– А… да… сегодня же… это… Ночь во дворце… Запретный сад императора, – вспоминает Шустов и поднимается, сидит на кровати, озираясь, взлохмачивает волосы, проводит ладонью по небритой щеке. – Брр!

Он крутит головой, встает, шатаясь, направляется в душевую.

– Не убейся там, – бросает вслед Кристина. – И вообще лучше спи.

– Как это? – вопрошает, обернувшись Шустов. – Ты что, подруга? Я тоже хочу… в Запретный сад. Может, там-то мне и сообщат…

– Что тебе могут там сообщить?