Читаем Либгерик полностью

У Лиена была страсть к живописи. В молодости он и сам рисовал, но потом оставил это занятие, предпочтя лишь собирать чужие картины. Он был профессором, преподавателем, главным врачом-отоларингологом. Но дом он хотел купить не для себя, а для отца. Его отец, кунаширский рыбак, был стар, но крепок. Его просолили насквозь тихоокеанские ветра. После смерти жены он перебрался к сыну, думая разогнать тоску. Но жизнь в современной квартире оказалась для рыбака сущим наказанием, он начал попросту задыхаться среди бетонных стен на восьмом этаже. И в конце концов поставил ультиматум: либо он уезжает на Кунашир и будет там жить хоть в хижине, либо сын покупает ему деревянный дом с печкой. Что ж, именитый профессор мог удовлетворить каприз старого родителя.

Дом ему тоже понравился. А за портрет Мишки в снежинках он предложил фантастическую сумму: триста рублей. Я онемела, услышав такое. И профессор просил показывать ему новые работы.

С домом решено было так. Во-первых, его еще посмотрит Чой Сок, то есть отец. Во-вторых, я могу до весны жить здесь, а если меня не смутит соседство со стариком, то и вообще никуда не съезжать. Картину Лиен попросил завернуть. Я растерялась, не зная, во что ее завернуть. Но Артем Михайлович сам предложил взять из шкафа какую-нибудь простыню.

Щеки мои пылали, когда я прощалась. Вернулась в комнату. Глянула – на столе три красненькие бумажки. Я засмеялась прямо-таки, как будто узрела чудо. Но в самом деле… это было невероятно! Я даже про Мишку забыла напрочь. И вдруг дверь заскрипела… Леденея, я обернулась.

– Ох, мамочки!.. Я чуть не описалась! – воскликнула я, увидев Мишку.

Он был в одной рубашке. Спокойный.

– Ах, как же ты забыл одеться!.. Там же страшный мороз!..

– Ничего, ага, – сказал Мишка. – От Микчан согрелся.

– Это… чего такое? – не поняла я.

– Кабарга.

– Где?

Мишка улыбнулся и ткнул пальцем вверх.

– Там.

– Ой, да ладно тебе! Все меня дуришь, Мишка. А вот посмотри!

И я показала ему веер сторублевок.

– Что, покупатель был? – спросил Мишка. – Дом купил?

Я засмеялась, запрокинув голову.

– И дом купит. А пока он купил мою работу!

– Какую работу?

– Да портрет твой, чудик! Тот, в снегу! Купил, купил, купил! Пойдем скорее, собирайся!

– Куда?

– В магазин! Купим сгущенки, масла, муки, сметаны. Я напеку оладий. Мяса купим, накрутим пельменей. И вина купим. Марочного.

– Зачем? – спросил Мишка.

– Пень ты лесной, Мишка! Это же мой первый гонорар!

– Так это… твою картинку купили, что ли, ага?

– Ага, ага, ага!

Я поцеловала его.

– Ая, – сказал Мишка.

Одеваясь, я рассказывала ему о корейце, о том, как он нацепил очки, как щурил свои глазенки из раковин. И как потом по-царски отсчитывал сторублевки. Говорила, что теперь ни к чему вообще искать работу, что я вообще брошу детский клуб… Но тут я спохватилась. Нет, надо еще вступить в союз художников, а то могут посадить за тунеядство, как посадили поэта Бродского. Хватит с нас и одного сидельца!

– Бродского? – переспросил Мишка.

– Да тебя!

– Я не поэт, – сказал Мишка. – И не сиделец. А уж бегун… И надо мне бежать дальше.

– Чиво? Чи-во?

– Да так, ага. Раз старик корейский сюда придет.

– Ну, это еще когда… К весне. И мы другой дом снимем. У нас теперь будут бабки, – твердо пообещала я.

Мишка испуганно посмотрел на меня.

– С ним еще и бабушки придут?

Я хохотнула:

– Бабки – так называют деньги. Ты же говорил, что в заповеднике бичи были?

– Ну, это… ага, были. Антон там, Павлуха, Ромка… ему ногу перебило стрелой.

Я поперхнулась:

– Какой стрелой?

– Железной. От лебедки. Они катер тянули, трос лопнул. Но мне Энекан-того напела, что будет плохо, и я ушел.

– Как она тебе напела?

– Ну так… в печке и пела, пощелкивала. Шибко пощелкивает – знай, одё, нэлэму.

– А что одё? Что нэлэму?

Мишка пожал плечами.

– Нет, я хочу действительно уразуметь. Что именно тогда нельзя делать? – настаивала я.

– Что хотел – то и отложи, о другом думай, – сказал Мишка.

Я покачала головой.

– Не-а, Мишка, не верю я тебе. Все ты сочиняешь. Нет же ничего такого. Все выдумки. Ну перестань уже. Какой ты шаман?

– Пойдем снова оленные трубы послушаем, – вдруг предложил он.

– Это зачем еще? – спросила я, заматывая шарф вокруг шеи перед зеркалом.

– Снова в путь пущусь, может до бабушки Шемагирки в этот раз доберусь. Пусть тэдэвдеми, ага.

– Что?

– Посвящает.

– Нет, Мишка, не пойдем.

– Зачем, а?

– Затем. Что ты еще там выкинуть можешь? Лучше знаешь что, купим магнитофон или проигрыватель, пластинку с Бахом. И слушай, путешествуй себе, сколько влезет. Хоть к бабушке Шемагирке, хоть к папе римскому.

– Это кто такой? – настороженно спросил Мишка.

– Да кто, кто. Шаман главный Запада! – выпалила я.

– Не, – сказал Мишка, – чужой сильный шаман может слабоумным сделать, ага, лучше не сталкиваться пока. А Шемагирка своя…

Я пристально гляжу на него, этого современного черноволосого парня, да, у него волосы так и блестят, что говорит об отменном здоровье, и глаза светятся умом, и губы не улыбаются. Но он может шутить и без улыбки. И без лишних слов. Как индеец Хау.

25