Я сжала виски пальцами, пытаясь все осмыслить. Мишка аккуратно вытер хлебным мякишем тарелку и съел его. Потом взял кусочек хлеба, отнес к печке, открыл дверцу и не бросил внутрь хлеб, а положил, не обжигаясь. Это меня удивило еще сильнее. Мишка смотрел на огонь, и лицо его было красным. Наконец он закрыл дверцу, вернулся за стол, налил себе чаю.

– Но мы не пошли на дежурство! – заявила я.

Мишка пил чай, хрумкал кусковым сахаром и глядел задумчиво на забитое снегом окно.

– Будешь что-нибудь сейчас рисовать? – спросил он внезапно.

– Нет!.. Мне надо опомниться, – сказала я.

Мишка отхлебнул горячего ярого азербайджанского чая, пахнущего пережженными яблоками и тряпками.

– Рисуй Энекан-того, – сказал Мишка.

– В смысле?.. Ту органистку? Да она же какая-то вообще японка! И какая же она бабушка? Ты что, не помнишь, кому соболей царских дарил? Молодая бабенка.

– А ты рисуй сгорбленную старушку, ага, Энекан-того такая.

Мне трудно было все это понять. И я не хотела вообще ничего рисовать. Я не знала, что теперь делать с работой в школе. Как объясняться с директрисой? Что я ей скажу? Мол, устроили оргию с Клыкастым Оленем, извините. Энекан-того нас надоумила.

Но все-таки в полдень я взялась набрасывать органный зал… В пику Мишке музыкантшу изобразила стройной, молоденькой, с пышной прической. Мишка посмотрел и хмыкнул.

Вечером он как ни в чем не бывало пошел в школу на дежурство. Но вскоре и вернулся. Все, сторожа быстро нашли, это был учитель труда Валентин Матвеевич. Нас уволили.

– Ничего, – сказал Мишка, – ты рисуй бабушку.

Я только вздохнула. Ума не приложу, что будет дальше.

<p>Часть третья</p>

24

Что будет дальше?.. Как будто мне уже не известно все. То есть – все, что было до сегодняшнего вечера. Но иногда происходит что-то такое странное… И все – как будто впервые.

Источника доходов мы с Мишкой враз лишились. У меня оставалась зарплата за полставки в детском клубе. Надо было подыскать какую-то работу. Но я не могла оторваться от своих холстов и альбомных листов. И Мишка мне подсказывал, что и как рисовать. Молодую исполнительницу за органом он одним движением кисти превратил в согбенную старушку, а трубы органа – в лес оленных труб: пририсовал им рога, оленьи рога буквально обвились вокруг этих гигантских флейт, как будто целое стадо оленей устремилось куда-то ввысь… Ну и ну, я не знала, что с этим делать. Во мне сопротивлялась, так сказать, школа. А Мишка был настоящим варваром. Почему я должна была его слушать?

Но внезапно ответ был получен.

Однажды в дом явился очередной покупатель. Его привез сам Артем Михайлович, хирург с щеточкой усов, с проницательными синими немного студеными глазами за стеклами очков, – впрочем, и время было студеное, ядреная сибирская зима трещала морозами. А покупателем оказался бурят. Я сначала за бурята его приняла. Ну, такое же лунообразное лицо, смуглое, с черными глазами в раковинах век, белые виски… Но когда Артем Михайлович обратился к нему, я поняла свою ошибку. Звали его Лиен. Сразу я сообразила, что он не китаец. Это был кореец.

Но вначале я вообще сильно перетрусила, как вот услыхала стук в дверь и поняла, что приехал Артем Михайлович. А тут Мишка. Я велела ему быстро убираться на чердак, благо лестница на чердак стояла в сенях. Мишка схватил свои вещички в охапку и полез по лестнице. А на крыльце топтались, кашляли, говорили… Я метнулась в комнату, все осмотрела. Кажется, никаких Мишкиных вещей не осталось! И только тогда я открыла, делая вид, что одевалась, мол, прилегла отдохнуть…

Артем Михайлович шутил, протирал запотевшие с мороза очки. Лиен озирался. Я поставила чайник на электрическую плитку. Хозяин водил покупателя по комнатам. И на столике он увидел трубку. Это была самодельная трубка, Мишка вырезал ее из березового капа. Он набивал трубку самой дешевой махоркой. Бросал курить и мучился – тогда-то ему и попался автопортрет курящего трубку Ван Гога с перевязанным ухом – и снова начинал. Артем Михайлович изумленно спросил:

– Лидочка, вы что, трубку курите?

– Ну что вы, Артем Михайлович, – возразила я. – Нет.

– А кто же тут у вас курит?

– Никто, – ответила я. – Я ее приобрела для натюрморта.

– Ах, вот оно что. Ну да, ну да. – Он обернулся к покупателю. – Лидочка у нас художница. Начинающая, но подающая… А нельзя ли нашему гостю что-нибудь посмотреть? Лиен ценитель и страстный коллекционер живописи, между прочим.