Читаем Летний сад полностью

Наконец она пошла к сыну. Татьяна отлично понимала, как он разрывается сейчас, страдая от двойственности, деля преданность между обоими своими родителями. Эта ночь была для Энтони пыткой; он был безутешен. Татьяна слушала его, кивала, говорила – да, понимаю, да, это все вот так и вот эдак…

– Ты еще ребенок. Позволь взрослым самим разбираться в путанице. Папа тебе сказал – и почему ты не послушался? Он же сказал – сиди в своей комнате.

– Мама, не подходи вообще к нему больше, держись от него подальше! Брось его! Бога ради, он же убил того человека!

– Энтони, он убил далеко не одного человека. И каждая отметина на его теле – ничто в сравнении с тем, что он видел и делал за свою недолгую жизнь, на реках, озерах, в домах и – да, в схватках лицом к лицу. Ты знаешь многое о своем отце. Я тебе не раз рассказывала. Он спас тебя и меня, мы его бросили, и он едва не погиб… И все, что сейчас, – это следы прошлого.

– Да хватит оправдывать его!

– Ты разве не хочешь, чтобы я его оправдывала?

– Я уже ничего не понимаю, – прошептал Энтони.

«Я тоже, Энт, – подумала Татьяна. – Я тоже». Она погладила сына по щеке. Она не знала, как все уладить, просто делала для сына что могла.

– Твоему папе досталась жестокая жизнь. Он старается как может. Я не оправдываю его. Я просто еще раз тебе повторяю – не суйся в наши дела.

Энтони отвернулся, сгорбив плечи.

– Ты всю жизнь, с самых малых лет, пытался вмешаться в наши взрослые ссоры, как будто это твоя ответственность – сдерживать нас. Ну, это не так. Это наше дело.

– Мама, а ты… очень сердита на него?

– Я не стану обсуждать это с тобой. Ты слишком молод. Когда мне было четырнадцать, я точно так же очень мало понимала. Но поверь, однажды ты поймешь. – Татьяна нервно сглотнула и тихо продолжила: – Власть, которую ты имеешь над тем, кто тебя любит, куда больше, чем любая другая власть. – Ей пришлось напрячься, чтобы заговорить снова: – Понимаешь… хотя ты ведь знаешь это всю твою жизнь… у твоего отца есть власть надо мной. – Она опустила голову. – Но, да, Энтони, да, милый. Я очень сердита на него.

Энтони все так же плакал. Татьяна услышала глухие удары снаружи дома. Это ее пронзило.

Она оставила сына и, слегка пошатываясь, вышла из дома, к его отцу.

Александр рубил в щепки стол, стоявший на террасе. Татьяна, держась за перила, наблюдала за тем, как поднимается и опускается топор. Александр не остановился, пока не разнес стол вдребезги.

– Александр…

– Не подходи ко мне!

Он поднялся на террасу, схватил деревянную скамью-качалку, которую сам сделал для них, поднял ее над головой и швырнул на землю. Перепрыгнув через перила, он подхватил брошенный топор и опустил его на скамью, на которой они сидели и качались каждый вечер; топор взлетал в ночном воздухе, как коса, рубя на части всю их жизнь.

А потом он подошел к Татьяне, потный, задыхающийся.

Видя его безумные глаза, Татьяна попятилась, зацепилась в спешке ногой за ногу, села на пол террасы.

– Александр, перестань! – крикнула она, вскидывая руки. – Я не могу с тобой разобраться, когда ты такой!

– Так ты хочешь со мной разобраться, вот как? Ладно, давай, я твой мужчина, разбирайся.

Его черная футболка висела на нем клочьями, штаны были грязными, кулаки сжаты, руки вскинуты.

– Вот я – давай, Татьяна, вставай и разбирайся, черт побери!

– Пожалуйста! Ты меня пугаешь…

Ей трудно было говорить из-за онемевшей челюсти. Она сидела на полу, дрожа, закрыв лицо ладонями.

– Пожалуйста, возьми себя в руки!

– Я тебе снова и снова повторяю – это ты должна держать себя в руках! – сказал он, возвышаясь над ней, без малейшего раскаяния. – Ты хоть слушаешь, черт побери? Не думаю. И поверь мне, я держу себя в руках. А теперь вставай. – Он угрожающе шагнул к ней; его ботинки оказались рядом с ее босыми ногами. – Вставай, я сказал!

– Хорошо. Хорошо. Просто…

Ему нужно было, чтобы она встала, и она постаралась, держась за перила и кое-как подняв себя на ноги. Она стояла, маленькая, испуганная и дрожащая перед ним, потным, огромным, обезумевшим, и она сделала то единственное, что делала всегда, когда не знала, как что-то изменить к лучшему, но когда хотела его успокоить, утешить, привести невозможное к терпимому уровню. Татьяна медленно развела руки.

– Вот я, Шура, – прошептала она, подняв голову, протягивая к нему ладони. – Вот я. Хорошо? Я больше не кричу.

– Да, ты просто образец добродетели, – сказал Александр, отворачиваясь. – Спокойная, легкая как перышко. – Но он все же отступил, на шаг-другой. Его руки вцепились в перила. – Почему ты здесь? Тебе, скорее всего, больше нечего сказать. Ты уже все сказала, выложила до конца все, что только могла, черт побери. Надеюсь, ты гордишься собой. Надеюсь, ты теперь радуешься.

Татьяна не знала, что сказать. «То, что я говорила… ты ведь знаешь, я этого не имела в виду, – неслышно произнесла она, лишь ее губы слегка шевелились. – Мне просто было больно…»