Читаем Лета Триглава полностью

Васса со злостью дернула плечом, ткнулась ладонью в пепел и обрывки шнуров, выглядывающих из обрубка шеи. Из-под шуйцы выкатилось что-то продолговатое, похожее на укороченную пищаль — кажется, ее когда-то носил при себе Корза, кажется, стрелял из нее в княжича белыми лучами. Когда это было? И сколько жизней успела Васса прожить, прежде чем мир перевернулся и оставил только пепел и огонь, только знакомое и родное, но неподвижное теперь лицо.

Васса застонала от горя, кольнуло кончики пальцев, и, когда по шнурам пробежали искры, Яков открыл глаза.

Обмерев, Васса глядела на лекаря сверху вниз и боролась со смутным желанием — бежать, прижаться к бледной щеке своею щекой, заплакать, закричать, умереть прямо здесь, среди костей, и смрада, и пожарного зарева.

Губы Якова разомкнулись.

— …ва…сс…

На языке запузырилась серебрянка.

— Это я, я! — она нашла в себе силы дотронуться, провела по застывшей дорожке людовой соли, выдохнула. — Я пришла за тобой, Яков…

— А я… за тобой… да не успел.

Васса все-таки заплакала, и слезы жгли кожу, точно плакала она огнем.

— Что за… сырость разводишь? — уголок рта дернулся, точно Яков хотел улыбнуться. — Контакты мне замкнешь… Ну будет… будет…

Голова дернулась в грязи, точно Хорс позабыл, что не имеет рук больше, а так бы обнял Вассу за плечи, прижал к груди — только и груди больше не было.

— Я совсем… как Хват теперь, — произнес он, продолжая криво улыбаться. — Переживал ведь, что… железное тело имею… А теперь… лучше б железное… чем вовсе никакого.

— Мы починим тебя, слышишь?! — в запальчивости выкрикнула Васса. — Справишь новое тело и будешь лучше прежнего! Ты мертвых поднимал! Аспида одолел! Ты сладишь! Я знаю!

Сжалась, услышав скрежет — то тихо смеялся Хорс.

— Вот ёра… — сквозь смех просипел он. — За это… полюбил… а больше за то… что нет в мире больше… другой… как ты, Василис-сс…

Он снова забулькал, давясь серебрянкой.

— Теперь… знаешь, — продолжил, справившись с приступом. — Тянуло к тебе… и хотел быть с тобой, и… боялся быть с тобой… Влюбил девчонку на свою голову… А теперь окромя головы… дать нечего. Не люден я…

— Прошу, помолчи! Побереги силы! Я догадалась и раньше…

— …потому искал… так долго искал, что… верил, будто я тоже… живой… Сначала как лекарство… потом как…

Она прижала палец к его губам. Губы были холодны, и кожа холодная — куда подевался некогда бушевавший в нем огонь?

— Ты был во всем прав, — задыхаясь, заговорила Васса. — Нет во мне людовой соли. За этим, видно, и поплатилась моя семья, поэтому и искали по всей Тмуторокани.

— Семью твою… Корза…

Она закусила губу, борясь с накатившей болью.

Имя волхва эхом раздавалось внутри головы, от этого в висках страшно колотилась кровь, а сердце металось, точно птичка в клетке, и страшно было, и зло брало, и больно, так больно!

— Корза из нашей сестры едва всю кровь не вытянул! — подала голос Ива. — Бежать надо, пока не вернулся!

— Не вернется… более…

Глаза Якова заметались, словно он пытался обернуться — туда, где еще бесновался пожар, — да не мог.

— Семью твою погубил… а погиб сам…

Вассу затрясло, следом за жаром накатил холод.

Значит, черный волхв виноват в смерти матери и брата. Значит, по его наущению Вассу травили, точно лисицу, обещая за поимку награду. Значит…

— Мертвых… не вернуть… а железников не оживить… как ни старайся, — заговорил снова Хорс. — Нет… души… значит… и будущего нет… Твою семью не вернуть… Погибших не воскресить… но ты можешь помочь… другим…

— Как?

Васса оттерла со щек слезы, оставляя на коже липкий след — от серебрянки ли, от пепла.

— Вакцина… распылить над Тмутороканью… если успеешь…

— Китеж погибает! Люд гибнет, и, боюсь, погибнет ещё больше. Разве можно спасти всех…

— Не всех… Но кого-то сможешь…

Пелена перед глазами не делала пропадать. Сквозь неё лицо Хорса расплывалось, словно он с каждым словом погружался на омутную глубину. И не было возможности выплыть.

— А ты? Как же ты, Яков?

Она все же старалась не смотреть туда, где белел измазанный в серебре и пепле обрубок шеи. Хотела сказать, что все это пустое, что любовь — такое сильное и яркое чувство, что не преграда для нее ни железное тело, ни людова соль, ни сама смерть. Хотела сказать — слова клокотали в горле, а в голове бушевал огонь, и горько было на сердце, и больно.

— Иногда я забывал… кто я, — продолжил Хорс, — думая, что тоже… человек. И не было… никого краше тебя… и никого… дороже тебя… Кровь и плоть… Стрижей, которым служил… когда-то… Вот и тебе хотел служить, когда полюбил… Ты память моя… и исцеление…

— Полюбил… — дрожа, простонала Васса, и опустила безвольные руки. Сколько ни старайся — не стереть всех слез. Сколько ни плачь — не выплачешь горе. — Я тоже полюбила тебя. Люблю тебя! И не покину, слышишь?!

Разлом над головою чернел. Месяц-ладья трепетал на цепях — вот-вот, сойдет с привычной колеи и покатится вниз. Частокол, осаждаемый чудищами, клонился и грозился рухнуть.

Васса не смотрела туда, а только на Хорса. Сколько нежности в его взгляде, сколько тепла. Неужели всё было напрасно?