Читаем Лета Триглава полностью

Кожа под рубахой у Ивы опухла, побагровела, по краю ран выступал гной. Сердце зашлось галопом, в ушах зашумело, и вспомнилась рана у Даньши, которую когда-то давно, в прошлой жизни, зашивала Васса, и вспомнилась культя Хорса.

Ива закусила губу.

— Так княжич приказал… ослушаться не вправе. Тебе теперь… Китеж охранять, а мне…

Содрогнулась, прикрыв веки. На ресницах дрожали крупные слезы.

Не слушая более старшую Стану, Васса взвалила полуденницу на себя. В груди толкалась жалость вперемешку со стыдом. Знала ведь, что Ива плетьми исполосована, а на бой против нее вышла. На что понадеялась?

Тащила в горницу, надрываясь. Ива худая, а все равно тяжелая, точно мертвяк. И, как мертвяк, с каждым шагом белела все больше. Искусала до крови губы, но все равно молчала. Только в горнице, упав на скамью, дала волю тихим слезам.

— Снимай рубаху! — приказала Васса. — Исподнее тоже!

Ива мотнула головой.

— Справлюсь.

— Снимай, говорю!

Сама потянула за рукава. Ива зашипела от боли, но покорилась. Ежилась, вздрагивая от прикосновений. Оставшись нагой по пояс, согнулась, спрятав лицо в ладони. Шрамы раскрылись, выпуская наружу густой багрянец. Еще немного — почернеет, начнется отмирание тканей, а по-научному, помнила Васса, некроз.

— Сколько же тебе вытерпеть пришлось? — прошептала.

— Десятью плетьми палач наградил, — бесцветно ответила Ива. — Остальные двадцать Рогдай добавил…

— Чудовище! Да за что же?!

Губы Ивы искривились в усмешке.

— Не чудовище он. Просто мертвый. А с жизнью и душа, и сострадание вышли вон. Дай воды, Васса?

Та сразу метнулась к бадье, поднесла плошку. Пила Ива, захлебываясь. Не утерев губ, продолжила бесцветно:

— Я ведь любила его, сызмальства мечтала. Вот, стану к княжичу ближе, увидит он мою красоту да ловкость, и буду я его любой. Да где красота? — передернула плечами. — Лицом не вышла, а ловкость — что до нее? Не знатного я рода, княжной мне не быть. Думала, пусть так уж, пусть после смерти, а лучше с ним, чем без него. Оттого и терпела. И еще вытерплю, коли понадобится.

— Лечить тебя нужно, — всплеснула руками Васса. — Вон, раны загноились, инфекция развивается.

— Это как?

— Бактерии размножаются. Глазу они не видимые, а вреда от них много. Здесь этот нужен… пицин… — наморщила лоб, вспоминая, да мудреное слово, произносимое Хорсом, за долгие дни точно выветрилось из головы.

— Пенициллин, — донесся от порога голос.

Петли скрипнули, пропуская в горинцу черного волхва. Вошел, согнувшись, держал одну руку в кармане кафтана, другой огладил кудри и обвел полуденниц горящим взглядом. Сразу вспомнился сон, что видела Васса при обряде перепекания: раскаленные шары в пустой черноте. Вспомнила искры в глазах у Хорса. Только у Хорса огонь — обжигающий, но теплый. А у черного — ледяным холодом веет, да так, что зубы стучат.

Все видит и знает, и всегда приходит, когда надобно.

— Верно, — сказала Васса. — А вам откуда ведомо?

Хлуд Корза дернул углом пухлого рта, точно в усмешке.

— А тебе, девица? Тоже батюшка научил? Так вроде не Мехрова наука эта, а Гаддашева.

Их взгляды скрестились. Ива продолжала тяжело дышать, но молчала: негоже полуденнице первой с волхвом заговаривать.

— Лекарь научил, — сказала правду Васса, выдерживая взгляд и чувствуя, как волоски на шее поднимаются дыбом. — Выползень из Червена. И многому еще.

— А как уколы ставить — обучил?

— Сумею, да вспомнить надобно. Только где лекарство взять?

— Есть у меня, — Корза вынул из кармана шприц. — Давай уж сам, ты держи.

— Что это? — со страхом прошептала Ива, поджимая ноги.

— Лекарство, — успокоила ее Васса. — С инфекцией справится, ты и выздоровеешь, и будешь сильнее, чем была раньше. Только потерпи.

Держала полуденницу, пока Корза вливал лекарство, и думала — кому он служит? Вроде бы и Гаддаш — богатству не чужд, обряжен диковинно да ярко. А вроде и Сваргу — вон, очи так и полыхают, и лицо черное, и руки черные, точно на небесном огне погорел. Хотела спросить было — да оробела.

— И как еще в Червене лечила? — поинтересовался Корза.

— В основном, лекарю помогала, — ответила Васса. — При родовспоможении да обработке ран. А еще подносила маску с дыханием Гаддаш, от него люд сразу засыпает и боли не чувствует.

— Дыхание Гаддаш? — переспросил задумчиво Корза и оживился. — Эфир, что ли?

Васса кивнула.

— Любопытная у тебя судьба, дева, — протянул Корза, убирая шприц. — Под костяными ребрами Мехры родилась, гаддашеву ремеслу обучена, теперь еще и сваржий огонь познала. Не каждый сумеет.

Васса хотела ответить, что Хорс, убитый полуденницами, и не такое бы смог, но вовремя прикусила язык. Не нужно его имя как ни попадя трепать, нехорошо это, не по-людову.

— Может, и трубку ту железную, из котомки-то, не батюшка, а выползень тебе передал, а? — спросил вдруг Корза, и душа у Вассы упала в пятки.

Что отвечать? Правда? Правду, поняла, Корза и так ведает. А врать — себе же хуже сделать. Только вслух тяжело признаваться. Еще тяжелее — вспоминать о Хорсе.

— Поплачь, легче станет, — услышала мягкий голос черного, и только тогда Васса поняла, что против воли смаргивает слезы. Утерлась рукавом.