Читаем Лестница полностью

Тепляков смотрел в лицо хозяйки, испещренное ранними морщинами, и не мог найти ни единого слова, чтобы утешить ее горе, а что надо утешать, он был уверен, потому что чувствовал себя все более виноватым в гибели ее сына.

— Что вы на меня так смотрите, Юра? — спросила она, подкладывая ему из сковороды жареной картошки. — Не нравлюсь?

— Что вы? — испугался он, не поняв ее вопроса, и отложил вилку. — Совсем наоборот. Вы такая. Понимаете, вот так же, за таким же столом, когда я еще учился в школе, сидела моя мама. И все жалела, что я у них единственный сын. А они. — голос его снова пресекся, но он, сделав над собой усилие, все-таки договорил: — И они у меня были… единственными. На всем свете.

— Да-да, я вас очень хорошо понимаю, Юра, — поспешила с ответом Татьяна Андреевна. — Очень хорошо понимаю. И если вы… и если ты. Можно я так буду к тебе обращаться?

Тепляков покивал головой, и она тоже покивала, а затем продолжила:

— Так вот, если ты будешь бывать в городе, заходи к нам. Заходи без всяких церемоний. Попросту. Все-таки ты там был с моим сыном. — и улыбнулась ему виноватой улыбкой.

Некоторое время они ели молча. Где-то в глубине квартиры прокуковала кукушка, и Тепляков с тревогой глянул на свои часы: они показывали десять минут четвертого.

Татьяна Андреевна предупредила его вопрос:

— Сосед обещал зайти за тобой минут через пятнадцать — двадцать. А вам ехать-то — всего ничего. Успеете. Ты ешь, Юрочка, ешь! Не волнуйся. Иван Савич человек обязательный.

— Спасибо, Татьяна Андреевна. Я уже наелся. Давно не ел так вкусно, — поблагодарил Тепляков, откладывая вилку.

— Если хочешь, выпей еще, — предложила она. — А то стоит и стоит, а пить некому. Я лишь иногда, как вот сейчас.

— Нет, спасибо. Больше не хочу, — отказался Тепляков, хотя в других условиях он прикончил бы всю бутылку. И глазом бы не моргнул. Но здесь почему-то было стыдно показывать свою распущенность, к которой он уже начинал привыкать, хотя иногда и понимал, что зря губит себя, так ничего и не добившись в этой жизни.

— Ну, коли у нас есть еще немного времени, то, если тебе не трудно, Юрочка, расскажи мне, как у вас там, в Дагестане, все это случилось? — попросила Татьяна Андреевна. — И можно ли было что-то сделать, чтобы избежать… чтобы избежать всего этого? — добавила она. — Я понимаю, что и тебе тяжело вспоминать, да и мне нелегко слушать, но вот в бумаге, которую дали мне в военкомате, написано: «Пал смертью героя». И медаль мне вручили там же, а я по ночам, бывает, все представляю себе и представляю, как он бежит куда-то, а потом вдруг начинает падать. — и Татьяна Андреевна судорожно всхлипнула, но глаза ее остались сухими. — Ты, Юра, не бойся: я уже почти свыклась с гибелью Саши, так что можешь рассказывать, потому что. Вот будут у меня внуки, и будут они спрашивать, как погиб их дядя, а я ничего определенного сказать им не смогу.

И Тепляков, будто увидев воочию все, что тогда произошло, но как бы со стороны, стал рассказывать, приводя даже такие подробности, которые, по здравому рассуждению, рассказывать матери погибшего сына было не обязательно. И даже не нужно.

— Маршрут движения моего взвода был разработан в штабе оперативной группы, — начал Тепляков, постепенно погружаясь в прошлое. — Мы ни на метр не отступили от этого маршрута, ни на минуту не отступили от графика движения. При этом шли при полном радиомолчании. А в результате взвод попал под прицельный огонь и потерял почти половину состава убитыми и ранеными. Нас будто целенаправленно вели в засаду.

Он махнул рукой и полез в карман за сигаретами. Но, достав помятую пачку, тупо посмотрел на нее и снова убрал в карман.

— Да ты кури, Юра! Кури! — воскликнула Татьяна Андреевна. — Мой муж тоже курил, когда очень нервничал.

И Тепляков закурил. Несколько раз жадно втянул в себя дым. Пальцы его дрожали. Затем продолжил, с трудом подбирая слова: