Ждать больше невтерпёж – так есть хочется! И вниз спускаться обидно: вот-вот туман разойдётся!

– Бери ружьё, – говорю я товарищу. – Поброди по склонам, может, подобьёшь что.

Товарищ ушёл, а я залез в палатку и по-пытался заснуть. Желудок хотел обмануть. Говорят: «Кто спит, тот обедает». Но желудок в горах на чистом воздухе на обман не идёт!

До полудня ворочался я с боку на бок. Потом встал, петь начал. «Может, – думаю, – про еду забуду».

Забудешь тут! Не ладится песня. Вместо песни голодное ворчание выходит.

А туман всё реже, всё реже. Уже вверху, в серой мгле, синие и жёлтые пятна проступили – значит, скоро откроются небо и солнце.

Вот чуть видные хребты стали надвигаться со всех сторон – так всегда кажется, когда расходится туман.

Вот и все горы видны – чистые, будто вымытые. И опять стал слышен шум потоков, и засияло солнце. Работать можно, а товарища всё нет!

И есть так хочется, что стал я посматривать на сыромятные ремни от вьючного седла: а что, если попробовать заварить их с лавровым листом да с солью?

На счастье, вижу: идёт товарищ. За спиной рюкзак раздулся – значит, добыл что-то. Он ещё далеко, а я кричу, выпытываю:

– Сколько патронов выстрелил?

Отвечает:

– Ни одного.

Опустились у меня руки.

– Так что ж ты, – говорю, – мешок-то травой набил, что ли?

– Ну да, травой, – отвечает.

– Ага, – говорю, – очень хорошо! Добавь тогда к своей траве ремешки от седла – объедение будет.

– И будет, даже и без ремешков.

Посмотрел я на него: уж не спятил ли он с

голода?

Плюнул и пошёл к ручью: хоть воды напьюсь, лоб помочу.

Одно остаётся: скорей коней вьючить – и вниз, на базу. Экая досада! И тумана нет, а спускаться придётся.

Поднимаюсь я к палатке и вижу: товарищ раздул огонь, поставил на костёр котёл с водой, а сам режет и чистит какие-то корни и стебли; у него их полный мешок.

– Это ты чего затеял? – спрашиваю его осторожно.

– Борщ варю.

– Какой борщ?

– Медвежий.

– Ты не шути, – тихо говорю ему. – Я голодный!

– Тогда не кипятись, а мне помогай. Пока почистим, я тебе кое-что расскажу.

Я подсел помогать, а он мне рассказал вот что.

Утром в полукилометре от палатки наткнулся он на след старого медведя. След был такой свежий, что на мокрой траве висели ещё капельки грязи. Товарищ вложил в ружьё патроны с пулями и пошёл по примятой траве.

Медведь шёл по скату, переворачивая камни, раскапывал мышиные норы и гнёзда земляных ос.

Долго лазал товарищ по скату в тумане, распутывал медвежий след. Из сил выбился.

Сел на камень, сорвал лопушок мягкий, как байковый, вытер лопушком пот и бросил. И вдруг видит, что рядом с его лопушком ещё сорванные лопушки валяются и измочаленные стебли-огрызки. А на огрызках и слюна зелёная не высохла. Медведь лакомился!

Совсем близко медведь, а товарищу не до него – так есть захотел. Сломал он такой же стебель, что медведь жевал, попробовал – ничего, даже огурчиком пахнет.

«Шут с ним, – думает, – с медведем! Где его в тумане найдёшь? Переключусь-ка я на медвежий корм, вон медведь какой с него здоровый – след шапкой не закроешь!»

Так и сделал. Найдёт огрызок, присмотрится, с какого растения, сорвёт, попробует – ничего, кисленько! – и в мешок. В одном месте корни какие-то раскопал медведь, товарищ и корней набрал. Медведь-то старый, всё в лесу знает – всякую траву съедобную, каждый корешок. Товарищ целый мешок кореньями, щавелем да стеблями набил.

– Сейчас такой борщ закатим – медвежий! – закончил он. И засыпал зелень в кипяток.

«Как бы нам только, того, медвежьей болезнью не заболеть», – подумал я.

Но всё обошлось благополучно. Борщ и действительно вышел недурной. Заправили мы его солью, листом лавровым, перчиком и ещё три тетеревиных яйца разбили.

Медведь разорил на склоне тетёркино гнездо, а три яйца вниз скатились, он их не заметил.

Наелись мы медвежьего борща и сразу силу почувствовали. Хоть и не медвежью силу, но достаточную для того, чтобы успеть до вечера подняться на вершину и сделать последние наблюдения.

КРИК

Я шёл по степи и вдруг увидал двух лис. Они как два жёлтых коромысла: спина дугой, нос и хвост к земле. Одна покрупней и с серой гривой, вторая маленькая, светло-светло-рыженькая. Кружат лисы по бурьяну за большим камнем и меня не замечают.

Выстрелил я навскидку. Рыжая взмахнула хвостом с белым кончиком, как белым платочком, и легла на землю. Серая недоуме́нно подняла мордочку с серыми баками, увидела меня и не спеша потрусила в степь. За бурьяном она не заметила, что рыжая лиска осталась.

Выстрел был удачным: одна картечина угодила лисе прямо в глаз. Зверёк был убит наповал. Ветерок гладил нежную шелковистую шёрстку.

Обрадованный хорошим началом, я быстро связал у лисицы лапки, перекинул её через плечо и зашагал дальше.

Но дальше мне не повезло. Зря пробродил дотемна: не только ничего не подстрелил, но и никого больше не увидел.

Возвращался я уже ночью. Ночь была душная. Над горизонтом нависла чёрная туча, за ней метались жёлтые зарницы. Но над головой сверкал чистый и светлый Млечный Путь – как бесконечная дорога.

Я шагал и шагал, и моя дорога на земле казалась мне такой же бесконечной, как Млечный Путь.