Читаем Лермонтов полностью

16 апреля 1830 года Михаилу Лермонтову было выдано свидетельство в том, что он после обучения в старшем отделении высшего класса бывшего Московского благородного пансиона «разным языкам, искусствам и преподаваемым в оном нравственным, математическим и словесным наукам, с отличным прилежанием, с похвальным поведением и весьма хорошими успехами», по его собственному прошению от пансиона уволен.

А 21 августа 1830 года на правлении Московского университета уже слушалось следующее заявление:

«Родом я из дворян, сын капитана Юрия Петровича Лермонтова; имею от роду 16 лет; обучался в Университетском благородном пансионе… ныне же желаю продолжать учение мое в императорском Московском университете, почему Правление оного покорнейше прошу, включив меня в число своекоштных студентов нравственно-политического отделения, допустить к слушанию профессорских лекций».

Не правда ли, какой неожиданный для воспитанника заведения, где «преобладающей стороной» была филология, выбор? Но, может быть, Михаила Лермонтова перестала интересовать словесность? Ничуть!

И тем не менее: не историко-филологическое, а нравственно-политическое?

Почему?

Прежде всего потому, видимо, что университет в рамках историко-филологического отделения уже практически окончен. Во всех отношениях было разумнее использовать университетские годы для самоусовершенствования, избрав малоизвестную область знания. Учитывая свои способности к точным наукам, Лермонтов мог бы предпочесть, подобно, скажем, Герцену, математику или астрономию. А он выбрал нравственно-политическое отделение, хотя в апреле, когда забирал документы из пансиона, ничто не предвещало еще, что политика, потеснив все остальные интересы, резко вырвется вперед.

Так, может быть, объяснение неожиданного выбора следует искать в обстоятельствах лета 1830 года?

Впрочем, роковое для Лермонтова лето тридцатого года началось столь же обыкновенно, как и прошлое, – с переезда в Середниково. С той лишь разницей, что прибыли они туда с бабушкой в самом начале мая, а Екатерина Аркадьевна, уставшая от тишины и покоя, сразу же объявила: дескать, решила окружить и себя, и детей, особенно Аркадия, старшего, родственным молодняком. По вашему примеру, Елизавета Алексеевна…

Первыми, еще в июне, объявились Верещагины; их именьице в двух верстах от середниковских хором; за Сашенькой, как и обещалась, увязалась Катенька Сушкова. Мишель тут же предложил подругам прогулку к Чертову мосту. Там, мол, у нас с Аркадием «разбойничье логово». И шалаш со шкурами, и оружие, и огниво…

Александрина отказалась. Она аккуратистка и к тому же брезглива. Гусеница, упавшая на шляпку, приводит ее в ужас, нет, нет, по лесным чащобам я не ходок. Дома, в саду – лучше. Ей и вправду лучше. Играет с маленькими кузинами в серсо, читает им вслух, учит вышивке бисером, с Аркадием разбирает ноты, у матери на это не хватает терпения. И тетушке помощница: и платье чуток ушить, и цветы по вазам расставить… Зато Катеньку уговаривать не пришлось. Ни пятен на юбке по близорукости не замечает, ни о порвавшемся кружевце на манжетке не беспокоится. Косолапый мальчишка смешон со своими стихами и влюбленностью, но так как других кавалеров подходящего положения и возраста не предвидится, мисс Блэк-айз довольствуется его обществом, а ежели рядом нету Сашеньки, даже не насмешничает. К тому же этот маленький Мишель умеет слушать, а Катенька так любит говорить… Петербург… балы… наряды… Москвички дурно одеваются, вы разве не замечаете, Мишель?

Присев на пенек, черноглазка нажимает розовым ноготком на крышечку медальона и показывает непригожему своему поклоннику портрет печальной темноглазой женщины, очень похожей на Катеньку.

Это моя мамочка, правда, красавица?

О своих отношениях с поэтом, начиная с первых встреч – мимолетных зимой в Москве (1830) и чуть ли не ежедневных летом того же года в подмосковном имении Столыпиных, Екатерина Александровна Сушкова оставила подробные и в литературном отношении достаточно выразительные «Записки». Поведала, не таясь, и о «некрасивой» петербургской истории, в какую четыре года спустя втянул ее, чужую невесту, новоиспеченный царскосельский гусар. Об этой истории и об ее отражении в «Княгине Лиговской» поговорим позднее, а пока остановимся на событиях 1830 года. По версии Екатерины Александровны, внук тетушки Елизаветы Алексеевны сразу же влюбился в нее, а она, точнее, они, вдвоем с «кузиной» Александриной Верещагиной, пользуясь привилегией старшинства, над ним потешались.