Хочу особо выделить строчку: «И арфы шотландской струну бы задел». Детские воспоминания Мэри Шелли и в самом деле исполнены словно бы на однострунной арфе, и не потому, что это какой-то особой конструкции арфа, а потому, что после смерти мужа мелодия ее души, когда-то такой разнообразной, жадной ко всем впечатлениям бытия, сделалась однострунной…

По иронии судьбы как раз в то самое время, когда Лермонтов, пытаясь понять причину своей «нездешности», мечтает о Шотландии, по ее вересковым холмам гуляет вечный путешественник – турист по своей, а не по казенной надобности А.И.Тургенев и в свойственной ему, точной в деталях и растрепанной по стилю, манере описывает место, где почти восемьсот лет назад Малькольм одарял своих сподвижников:

«Место, где происходил этот раздел земель, и до сих пор носит название Omnia terra (вся земля), потому, что Малькольм II раздал здесь все наследственные земли в Шотландии, или Boot-hill (сапожный холм), от обычая, по коему вассалы, в знак подданства… владельцу, подносили сапог земли с своих поместий, для получения инвеституры от монарха. Муррай сказывал, что предание полагает, что холм сей составился от накопившейся земли, в сапогах нанесенной».

Глава восьмая

Ранней весной 1830 года в Университетском пансионе был объявлен большой праздник по случаю Одиннадцатого Выпуска. На торжество собралась вся Москва: почти в каждом порядочном семействе имелся свой выпускник, сохранивший о годах учения в этом заведении самые благодарные воспоминания. На этом-то празднике Михаила Лермонтова наконец-то и объявили первым учеником выпускного класса. В числе гостей оказалась и прибывшая из Петербурга Катенька Сушкова. Ее дядюшка, Николай Васильевич Сушков, писал историю Университетского пансиона и посему был в центре внимания публики. Катенька явилась на торжественный вечер вместе с подругой, Александриной Верещагиной. С Александриной, родной племянницей хозяйки Середникова, Лермонтов познакомился еще прошлым летом, но та при знакомстве только снисходительно кивнула. Снисходительная гримаска не сходила с Сашенькиного лица, даже когда она совершенно искренне поздравила «кузена» с успехом. Но Сашенька – это Сашенька. Зато Катенька рта не закрывала. К тому же в отличие от подруги, девицы высокой и статной, была, как и все Сушковы, росточка невеликого, рядом с ней Мишель не чувствовал себя недоростком. Танцуя с новой знакомой, он даже почти решился прочитать ей «Молитву», но почему-то вдруг передумал.

«Молитву» Лермонтов написал в ночь под новый, 1830 год и никому еще не читал, даже Алексису, другое и читал, и давал списать, а это – нет, нет, ни за что!